Грызла забота и старика Лоева. Во дворе у него, кроме стожка ржаной соломы да нескольких охапок кукурузных бодыльев и дуплистого ствола старой ветлы, не было никакого топлива. А ведь и готовить на чем-то нужно, и дом хоть как-то обогревать. С маленькими детьми без огня нельзя. Старуха Лоевица, опытная и сообразительная хозяйка, придумала собирать навоз от двух коров, оставшихся у них после всех реквизиций, смешивала его с мелко нарубленной соломой и сушила на солнце. Но много ли навоза от двух коров. Лоевица, правда, подкарауливала сельское стадо, когда оно проходило мимо, но ведь и соседки занимались тем же самым.
И так и эдак прикидывала Лоевица, соображая, где бы разжиться топливом. Рощу вырубили еще в прошлом году, а от старого леса осталось всего несколько дубов — разделили их среди сельчан, и на каждый двор придется по несколько щепок. Лоевица взглянула на мужа, склонившегося над низенькой трехногой табуреткой. Прижав к выструганному из вяза сиденью пачку табачных листьев, он резал их на тоненькие полоски. Старик до того углубился в это занятие, что даже слегка прикусил язык. Усердие, с каким он готовил себе курево, его увлеченность, даже его прикушенный язык раздражали Лоевицу. «Того и гляди померзнем все, как собаки, а этому только и заботы, что о своем проклятом табачище!» Ох, до чего же хотелось ей отругать мужа, но что поделаешь, любила Лоевица своего хозяина со всеми его слабостями и мелкими домашними провинностями.
— Зима на носу, а у нас ни полешка, — сердито сказала она, словно бы ни к кому не обращаясь, и, ловким движением поправив платок, открыла высокий смуглый лоб.
Ей казалось, что без ее напоминаний и подстегиваний муж никогда ничего не сделает. Привык, что на нее во всем можно положиться, надеется на ее смекалку и предусмотрительность, вот и не беспокоится ни о чем.
Лоев резал табак, и по выражению его лица было ясно, что это дело для него гораздо важнее, чем разговоры о каких-то там дровах. Да разве об одних дровах приходится ему думать? Легко ли, к примеру, утаить от реквизиции лишнее зерно, а смолоть его еще труднее — проверки следовали одна за другой, за любую, даже самую пустяковую работу приходилось платить втридорога, давать взятки, подхалимничать… Не было у него дружков среди мельников, да и в общинной управе его ненавидели — пакостили, чем могли, всячески преследовали. Знали, что нет у них на селе более яростного противника. Лоев открыто поносил членов управы за германофильство, говорил, что Фердинанд с Радославовым погубят Болгарию, раз они пошли против России — освободительницы, и что рано или поздно им придется за это отвечать. В общине только и искали случая к нему придраться, а староста не на шутку грозился стереть его в порошок. Лоевица знала, что если муж молчит и делает вид, что ничего не слышит, самое невинное слово способно заставить его взорваться и наброситься на нее с руганью.
— Может, все-таки поищешь где дровец, пока не поздно, а, Анго? — робко спросила она, изо всех сил стараясь быть сдержанной и ласковой, но в голосе ее звучали упрек и нетерпение.
Лоев только пошевелил лохматыми седыми усами, торопливо нарезал оставшийся табак, ссыпал его в громадную жестяную табакерку, вложил нож в выщербленные деревянные ножны, сунул их за пояс, свернул цигарку, несколько раз жадно затянулся и только после этого ответил:
— «Может, поищешь дровец, Анго»! — словно глухое сердитое эхо передразнил он жену. — А где ж это я их поищу, скажи на милость? Раз десять в общину ходил.
— В общину! — подхватила Лоевица, поджав тонкие синеватые губы и презрительно передернув худыми угловатыми плечами. — Да в этой управе только своих ублаготворяют!..
Лоев резко повернулся вместе с табуреткой к жене и раздраженно, словно это она была виновата во всех принесенных войной бедах, сказал: