— Почему ни с чем? — Лоев и этого не мог понять.
— Потому что она ничего не получит после поражения Германии и Австро-Венгрии, — раздраженно ответил Божков.
Лоев вернулся домой унылый и еще более растерянный. Что-то туманное было и в речах Гашкова, и в объяснениях старого адвоката. И потом, если Россия погибнет, что будет с Болгарией? Лоев был уверен — в России понимают, что болгарский народ не желает воевать против своей освободительницы и что сейчас его погнали на войну насильно. Он не сомневался, что завтра, когда великие державы сядут за стол переговоров, чтобы решать судьбы мира, сильная и непобедимая Россия защитит Болгарию. Да разве она может поступить иначе? Его вера в правду, в благополучие, во все доброе и светлое была связана прежде всего с Россией. А ему говорят, что Россия погибла.
«Неправда, — не верил Лоев. — Россия не может погибнуть! »
Говорят, новые русские правители вроде наших «тесняков». А что такое «тесняки», «тесные» социалисты? «Тесным» социалистом считался у них в селе Калофер Калайджиев, а в городе — Иван Тонев. Ни о том, ни о другом никто не может сказать ничего плохого, Калофер Калайджиев, тот и вовсе был мужик крепкий, хороший хозяин. За что боролась его партия, Лоев не знал, да и до сих пор этим не интересовался. Вроде бы за равенство, но какое такое равенство, ему было неясно.
И Лоев собирался, как только Калофер вернется с фронта, сходить к нему и как следует порасспросить обо всем. Чему-то научиться никогда не стыдно. И никакой измены своей партии в этом нет. Если же Калофер начнет изворачиваться, можно с ним и сцепиться… А что? Когда речь заходила о России, Лоев еще никому не давал спуску. Да он и к самому Ивану Тоневу пошел бы, и ему бы не спустил, скажи тот хоть словечко против Деда Ивана… Подумаешь, ученый, что из того?..
После перемен в России в корчмах все чаще стали говорить о «тесных» социалистах. Лоеву было не очень понятно, почему это «тесняков» смешивают с русскими правителями, ранее никому не известными большевиками, он внимательно прислушивался ко всем разговорам.
О «тесных» социалистах все чаще стали говорить и приходившие с фронта отпускники. Они рассказывали, что «тесняки» тайно распространяют на фронте листовки и воззвания, направленные против войны, против либерального правительства, против Фердинанда и его клики. Фронтовики одобряли «тесняков», их борьба за мир вызывала всеобщее сочувствие. Видно было, что «тесняки» не только храбрые солдаты, но и бесстрашные агитаторы. «Война войне!» — призывали они. По мнению Лоева, ничего плохого в этом не было. Если бы все так поступали, ненавистные либералы давно бы сковырнулись, а Фердинанд собрал бы свои швабские пожитки, и был таков.
Летом приезжал на побывку Стоян, старший сын Лоева. Тогда еще не было всех этих событий, да и Стоян ни о чем не мог рассказать толком, — он служил в тыловых частях, на каком-то складе, жил неплохо и только ждал, чтобы война благополучно кончилась и можно было бы подобру-поздорову вернуться домой. Младшие, Милин и Илия, были на фронте. Они уже давно не приезжали в отпуск и именно их с таким нетерпением дожидался сейчас старый Лоев. Будь они здесь, уж, верно, ему многое сделалось бы ясным. А что сыновья знали интересные вещи, видно было даже из их писем — особенно из писем Илии, исчерканных военной цензурой.
Вскоре по селу разнесся слух о мире между Тройственным союзом и Россией. И газеты уже писали об этом. Теперь важно было договориться с Англией и Францией. «Если это не удастся, — думал Лоев, — парни наши так и будут гнить на фронте, мучиться и погибать ни за что…»
А они все гибли и гибли. Каждую неделю, а то и чаще в село приходили вести об убитых. И тогда с ближних и дальних концов села неслись жуткие протяжные причитания. А сколько матерей и отцов, жен, сестер и братьев получали известия о тяжело раненных? Они ждали, оцепенев от страха, и ходили по селу сами не свои. Бросались к каждому приехавшему в отпуск солдату и с тревогой выспрашивали, не знает ли тот чего об их близких. Некоторые из раненых умирали, другие возвращались в село искалеченными, без рук, без ног, без глаз. Лоевы дрожали за своих, старуха смиренно крестилась перед иконой, невестки обмирали, завидев рассыльного.
Никогда раньше Лоевица не интересовалась политикой. Как и все сельские женщины, политику она считала чисто мужским делом, а о государствах и правительствах имела смутное представление. О России Лоевица, конечно, знала больше, не только потому, что в доме о ней часто говорили, но и потому, что в юности ей самой довелось встречать и угощать русских солдат. Россия воплощалась для нее главным образом в лице генерала Гурко, которого она своими глазами видела у соседей, страшно этим гордилась и считала Гурко самым главным генералом на свете. Но в последнее время даже старая Лоевица стала интересоваться воюющими государствами, знала имена некоторых деятелей и все чаще стала спрашивать, скоро ли они думают заключить мир.