— Это и есть газета «тесных» социалистов?
Илия кивнул.
— Ты… может, ты и сам стал «тесняком»? — Лоев, будто впервые увидев сына, смерил его взглядом.
Сын вдруг смутился, лицо у него побледнело.
— Газету читаю… Все фронтовики ее читают… — Он вдруг в упор взглянул на отца, как будто хотел сказать: «А хоть бы и стал, так что?»
Старый Лоев задумался. Пошмыгал носом, помигал, без всякой нужды пригладил усы.
— Только эта газета и стоит сейчас за Россию? — тихо и с какой-то глубокой печалью в голосе спросил он. Знал старый, что это так, но до чего же ему хотелось, чтоб были в Болгарии и другие газеты, которые поддерживали бы новую русскую власть.
— Только она, — торопливо отозвался сын.
Отец снова замолчал. Очевидно, в его душе старого русофила шла какая-то борьба, совершалась какая-то перемена. Сын внимательно следил за выражением отцовского лица и ждал, что он скажет, готовый на все, даже на ссору. Но отец, словно бы решив что-то для себя, вдруг смирился.
— Ладно… посмотрим… Знаешь что, дай-ка ты ее мне, надо и мне взглянуть, о чем тут пишут.
— Конечно, возьми… хоть сейчас. Я и другие номера тебе дам…
Илия хотел, чтоб они с отцом поняли друг друга. Он ожидал криков, ругани, угроз и потому облегченно вздохнул. Видно, и здесь, в глубоком тылу, люди тоже стали другими. Но насколько глубока эта перемена и только ли его отец махнул рукой на прошлое, он еще не знал.
«Посмотрим», — сказал себе Илия.
На следующий день Илия встал поздно. Его, как отпускника, никто не хотел беспокоить работой. Когда он спустился в кухню, отец точил старый топор.
— Ты что, один собираешься рубить? — спросила его Лоевица.
— Не женское это дело, — ответил старик, не оборачиваясь.
— Ба! А кто распилил и наколол первую грушу? — поддела его жена.
Добри Гашков дал Лоевым одну старую грушу с тем, что они выкорчуют, распилят и наколют для него вторую. Лоевы привезли деревья еще месяц назад, но до сих пор не могли собраться зайти к Гашковым и довести дело до конца. Старый Лоев думал взять с собой на эту тяжелую работу младшую сноху, потому что та была покрепче других, но сейчас, когда к Илийце приехал муж, не хотелось огорчать старших снох. Еще неудобнее было брать с собой Тинку — того и гляди войдет девка в дом Гашковых, не дело вгонять ее в краску перед будущей родней… К тому же, вдруг Гашковы подумают, что он навязывает им дочь, что он хвалится ее сноровкой и трудолюбием. Лучше пойти одному.
Илия спросил, зачем он точит топор. Отец помялся, надеясь избежать сыновнего любопытства, но все-таки вынужден был сказать правду. Илия изловчился, выхватил топор из отцовских рук, попробовал пальцем острие, кивнул одобрительно и поднялся.
— Я сам пойду и все сделаю, — сказал он.
Отец для виду немного поартачился, но сдался. Вскоре оба уже были на соседском дворе.
— Ха! — радостно встретил их старый Гашков. И не по годам проворно вскочив, пожал фронтовику руку. — Слышал, слышал о твоем приезде, но кто знает… дай, думаю, подожду, авось почтит меня, старика, заглянет… Не по чему другому, просто не гожусь я нынче никуда, к столу, как говорится, и то выйти трудно… Э, дай тебе бог, Илийко, дай тебе бог всего, родимый!
Добри Гашков любил, когда его навещали, так как считал себя одним из первых на селе, любил, чтоб его хвалили, благодарили, кланялись бы ему. Помогать людям он не очень-то помогал, но ему нравилось, когда его упрашивали. Особенно радовался Гашков, если кто-нибудь из молодых мужиков показывал, что относится к нему с особым почтением, не так, как к другим. Уважение молодых он считал чем-то вроде признания его общественной значимости. Тем более, что самой его потаенной, самой любимой мечтой было, чтоб его партия пришла к власти, а его бы выбрали депутатом в Народное собрание. Но эту мечту Гашков скрывал даже от жены.
Илия сказал, что зашел повидаться, передать привет от Русина, да и покончить с обещанным делом.
— Дело, конечно, делом, — увидев оставленный в углу у двери топор, Добри Гашков догадался, зачем пожаловали соседи, — но сначала присядьте, поговорим, угостимся, чем бог послал, по случаю добрых вестей.
Вошла старая Гашковица, кинулась к Илии, обняла его, как сына, и заплакала.
— А наш Русинчо почему не приезжает, Лико? — робко и тревожно спрашивала она. — Письма шлет, а сам не едет…
— Да жив и здоров ваш Русин, тетушка, — успокаивал ее Илия. — Мы с ним часто видимся. Думаю, он тоже скоро приедет… скоро.
— Поскорей бы… Мы б его тут женили. Мне-то уж без помощницы трудно, — намекнула хозяйка и кинулась угощать гостей.