«Тесные» социалисты стали называть себя коммунистами, так же как называли себя новые русские правители, а партию свою назвали коммунистической и открыто грозились, что когда они придут к власти, то отберут у богатых все их имущество. Старый Гашков привык к своим полям, к своему двору, дому, к своим батракам и испольщикам, к своим доходам, к сытой ленивой жизни, которая была предназначена ему самой судьбой. В этом был источник его силы, его гордости, его уверенности в завтрашнем дне, его превосходства над прочими жителями села. В этом были его свобода, его спокойствие. Приходили к власти разные партии, сменялись правительства, порой ему старались чем-то напакостить в общине, но в своем доме, при своем богатстве он чувствовал себя как в неприступной крепости.
А сейчас бог знает откуда взявшиеся болгарские коммунисты, которых науськивают большевики, засевшие в его старой любимой России, хотят отнять у него все, сравнять с другими — нет, поставить его ниже других, оскорбить, уничтожить. Новая Россия, Россия коммунистов и большевиков, отдалила от него Лоева и многих других приятелей и друзей по партии, а старой России больше не было. Когда-то он опирался на Россию во всем — и в жизни, и в политике. В ней была его вера, его надежда, его сила. Россия нас не оставит, Россия нам поможет — так говорил он людям, и люди его слушали. О чем говорить ему сейчас?
Большевики с их революцией отняли у него Россию. А без нее он словно бы повис в воздухе. И чем больше Гашков думал об этом, тем сильнее ненавидел и болгарских коммунистов, и русских большевиков, и всех, кто идет за ними. Он чувствовал свою правоту, но когда пытался спорить с молодыми, не находил нужных слов и понимал, что упускает какие-то важные вещи, чем противники тут же и пользуются. А это, в свою очередь, еще больше раздражало и озлобляло его.
С того дня, как он заглянул в комнату молодоженов и увидел спрятанные под матрацем «тесняцкие» газеты, старик все время искал случая поговорить с сыном, чтобы вправить ему мозги. Но Русин, казалось, избегал оставаться наедине с отцом. Он очень привязался к жене и совсем отошел от родителей. Молодые жили сами по себе. У Тинки, как и раньше, горела в руках любая работа, она, как могла, угождала свекру и свекрови, особенно свекру, но старому Гашкову все время казалось, что она отлучает Русина от родителей и тянет его к Лоевым.
Когда начали откармливать червя, в доме Гашковых наступило столпотворение. Три лоевские снохи рубили ветки тутовника, привозили их в запряженной ослом тележке, обрывали листья и раскладывали их на помостах. Маленькие червячки росли, развивались и уничтожали корм с немыслимой быстротой. Старый Гашков оставил свою берлогу на первом этаже дома и перешел в старую, заброшенную пристройку, которая когда-то служила летней кухней. Расстроенный неудобством нового жилья, он все же не переставал зорко следить за тем, как идет работа. Проворством лоевских снох он был доволен, но ему все время казалось, что эта лоевская орава захватила его двор и словно бы завладела его добром. Часто приходили помочь и сыновья Лоевых. Тогда в большом доме, насквозь пропахшем червем, распаренным тутовым листом и по́том, звенел смех, звучали песни и веселые возгласы, каких давно не приходилось слышать старому Гашкову. Вечерами, вернувшись с поля, и в праздничные дни к шелководам присоединялись Тинка и Русин. Молодые женщины смеялись и шутили, мужья поддразнивали друг друга, широкий двор Гашковых, столько лет дремавший в тишине и покое, словно бы пробуждался к новой, бурной, неведомой ему жизни.
Но стоило показаться у помостков старому Гашкову, молодежь немедленно умолкала. Старику это было и обидно и больно — чума он какая, что ли, почему они съеживаются, как только его увидят?..
Время от времени заходил к Гашковым и Ангел Лоев. Старые приятели, как прежде, усаживались друг против друга, протягивали друг другу табакерки, крутили толстые цигарки, с наслаждением затягивались, но настоящего разговора, как в былые времена, не получалось. Ангел Лоев избегал говорить и спрашивать о политике, особенно о положении в России, но по некоторым его намекам, отдельным замечаниям, даже иногда по его молчанию Добри Гашков понимал, что Лоев расходится с ним все больше. Было ясно, что только новое родство еще поддерживает старую дружбу. Все же Ангел Лоев не хотел ссориться со свекром дочери. «Ишь дипломатничает! — желчно думал Гашков. — Это жена его учит, старая лисица!» Гашков был уверен, что рано или поздно между ними произойдет столкновение, после которого они или заново договорятся или окончательно рассорятся и прекратят всякие отношения.