Но доводить до этого Гашкову вовсе не хотелось. Во-первых, тогда для снохи он станет совсем чужим человеком, а во-вторых, чего только Лоевы для него не делали! Пахали, рыхлили, жали, молотили, даже лоевские ребятишки задаром пасли ему телят и волов…
Наконец собрали коконы, продали их. Гашков забрал себе половину выручки и развеселился. «Плохо ли, когда деньги сами в руки плывут?» — хитро щурился он. Лоевы работали на него и раньше, но с тех пор, как обе семьи породнились, они стали еще отзывчивей, и Гашков собирался использовать это как можно лучше.
Широкий двор Гашковых снова замер. Особенно тихо было в будни, когда Русин и Тинка работали в поле. Впрочем, вечерами тоже было не веселее. Тинка молча возилась то с одеждой, то с посудой, а Русин, как только темнело, исчезал из дома и возвращался бог знает когда, даже ужинать часто садились без него. Однажды старый Гашков рассердился.
— Где это Русин пропадает? Дома места не нагреет, — проворчал он неопределенно, но было ясно, что вопрос обращен к Тинке.
— Чего ж ты хочешь, мужчина, — поторопилась ответить старая. — Верно, дела у него какие.
— Дела, — нахмурился отец. — Шатается неизвестно где.
Из газет, из споров в корчмах и кофейнях Гашков знал, что коммунисты не сидят сложа руки, что их голос слышен во всей Болгарии, и что правительство грозится их уничтожить. Гашков боялся, как бы Русин, сбитый с толку Илией, не был тоже втянут в коммунистические выходки. Одна только мысль, что его сын может пойти вместе с голытьбой, вызывала у него приступ горя и гнева.
Однажды вечером, когда Русин явно опять собирался ускользнуть со двора, отец остановил его. Оба уселись на дышло распряженной телеги.
— Где тебя носит каждый вечер? — хмуро спросил Гашков, искоса поглядывая на сына. — Где пропадаешь до петухов? Или на холостяцкую жизнь потянуло?
Русин смутился, покраснел, забормотал что-то, но тут же понял, что никакими туманными оправданиями он не отделается. А сказать отцу, куда и зачем он ходит, он был не вправе. Старый рассердится, раскричится, всю улицу на ноги подымет.
— Встречаюсь с приятелями, — сказал он, оправившись от первого смущения, и взглянул на отца. — А что?
— С какими такими приятелями? — все так же хмуро и недоверчиво спросил отец. По раздражению, с каким старик с ним разговаривал, Русин понял, что тот сердится вовсе не потому, что он по вечерам оставляет в одиночестве молодую жену. Догадавшись, к чему он клонит, парень насторожился.
— Приятели… вместе когда-то на посиделки бегали… на фронте вместе воевали… — Русин волновался, хотя внешне казался совсем спокойным.
— Ха! Знаю я твоих приятелей! — Отец тяжело дышал, ноздри его раздувались, было ясно, что он готов даже на ссору. — Не доведут они тебя до добра!
Русин снисходительно усмехнулся — отец, похоже, до сих пор считает его мальчишкой ж распекает, как школьника, не выучившего уроков.
— Какие ж это приятели не доведут меня до добра? — Он глядел на отца с вызовом и любопытством. «Раз уж ты завел этот разговор, — как бы говорил его взгляд, — давай доведем его до конца!»
— Сам знаешь какие! — Старик потемнел от волнения, руки его до того дрожали, что он с трудом свернул цигарку. — Мое дело тебя предупредить.
— Спасибо, конечно, но ты не прав.
Русин говорил медленно, с достоинством, так что казалось, будто не отец его наставляет, а он учит отца уму-разуму.
— Друзья у меня хорошие, плохому не научат и… — он запнулся и замолчал.
— И? — настойчиво повторил отец.
— И… и… я все-таки уже не мальчишка.
— Лет тебе и правда немало, но что у тебя в голове творится, еще неизвестно, — многозначительно заметил отец.
— Думаю, что за три года войны я поднакопил умишка, — твердо ответил Русин.
— Мог бы спросить у тех, что постарше, сын.
— Когда нужно, я тебя спрашиваю и всегда буду спрашивать.
— А когда не нужно? — Старик приподнялся и насмешливо взглянул на сына.
— А когда не нужно, буду поступать так, как сам сочту необходимым, — ответил тот внезапно охрипшим голосом.
— Если б ты своим умом жил, я б не волновался, — назидательно произнес Гашков, — но я боюсь, что эти зеленые мальчишки совсем задурили тебе голову…