— Посмотрим… — Русин явно хотел сказать что-то еще, но замолчал и отодвинулся от отца.
— Смотри, как бы не было поздно.
Русин уставился на отца. О чем он, собственно, тревожится? Неужели кто-то наболтал ему какой-нибудь ерунды или, может быть, он сам вбил себе в голову бог знает что?
— Не пойму я что-то, отец, ты о чем? — спросил Русин, чувствуя себя глубоко задетым. — Я что, вор или разбойник? Почему ты вдруг взялся меня допрашивать, куда я хожу да что делаю?
— Ладно, потом поговорим, — махнул рукой отец. Все-таки он боялся объясняться с сыном начистоту, потому что не был уверен ни в чем, кроме того, что у него под матрацем спрятан «Работнически вестник».
— Нет уж, давай поговорим сейчас! — настойчиво и решительно сказал Русин.
Но отец молчал, отвернувшись. «А вдруг я ошибся? Но нет, нет, все это правда…» Горе, невыразимое, тяжелое горе придавило его. Он вытащил табакерку, скрутил цигарку и глубоко, ненасытно затянулся. Земля уходила у него из-под ног. Самые близкие люди перестали понимать его, не хотят ему помочь. Почему-то все вокруг очень легко относятся к царящей кругом неразберихе, которая, считал Гашков, толкает страну в такое политическое болото, откуда ей никогда не выбраться. И вдруг старика словно пронзило: он необычайно ясно понял, что жизнь слишком быстро меняется, ломается, преобразуется. А перемен он не хотел, ему хотелось, чтобы все шло как раньше и устраивалось к вящей его выгоде. Какая жизнь была всего лишь пять-шесть лет назад и во что она превратилась! Если бы он, Добри Гашков, проспал все эти годы и только сейчас проснулся, он решил бы, что мир сошел с ума… А ведь ничего б этого не случилось, если б не война, развязанная Фердинандом с его либералами… И если б, конечно, не эта большевистская революция в России, которая совсем сбила людей с толку!..
Гашков вышел на середину двора, осмотрелся, шагнул было к калитке, но остановился в нерешительности. Сходить бы в корчму, хоть немного отвлечься и успокоиться. Но там засели горластые «тесняки» — вспомнив об этом, старик только махнул рукой и повернул к старой кухне. Он приоткрыл дверь, заглянул внутрь и хотел уже было уйти, как вдруг заметил несколько перепачканных шелковичным червем номеров «Мира». В это время во двор вышла жена, и Гашков резко спросил ее, не брала ли та его газет. Гашковице и в голову не приходило, что она сделала что-то непозволительное, она утвердительно кивнула. Старика охватила ярость. Он накинулся на жену с руганью — громкой, безудержной, отвратительной, которую было слышно во всех соседних дворах. На шоссе, злорадно ухмыляясь, остановилось послушать несколько прохожих. Грязно выругав напоследок остолбеневшую женщину, Гашков яростно хлопнул калиткой и направился в ближайшую корчму.
7
Урожай в том году был хороший. Люди спешили его собрать, чтобы наесться наконец досыта после долгих голодных военных лет и постараться кое-что продать — хоть немного разжиться деньжатами. Ангел Лоев не мог прокормить со своей земли многочисленное семейство, но надеялся прикупить зерна еще на току — обычно это было выгодней всего. Однако сейчас даже сразу после жатвы зерно не только не подешевело, а, наоборот, стало еще дороже. Дорожало и все остальное.
— Ах, пропади все пропадом! — сердился старый Лоев. — Можно подумать, будто весь мир оголодал и сейчас никак не может наесться.
— Конечно, весь мир! — отозвался Милин. — Мало, что ли, сил пущено на ветер?
— Скоро уж год, как война кончилась, а на базаре иголки не найти. Да и найдешь, все равно не укупишь: цены-то кусаются!
— Иголки, отец, делают из железа, да еще самого лучшего. А мы железом друг друга убивали, — засмеялся Илия. — И война еще не кончилась.
— Как не кончилась? — удивился отец.
— Антанта продолжает войну против России.
— Верно. Но там дело другое. Там в ход идет то, что осталось от прежней войны.
— Нет, Антанта снабжает белых новейшим вооружением… Война там идет нешуточная… — пояснил Милин.
— Да, и не видно ей ни конца, ни краю, — озабоченно проговорил Лоев. — А нас еще хотели уверить, что большевиков раз, два и обчелся, что с ними, мол, через месяц другой разделаются.
— Кто так говорил? — насторожился Илия.
— Да сват Добри… И Божков… Ходил я к нему, думал, хоть он мне растолкует, что делается на свете.
— Ну и растолковал! — засмеялся Милин.
Отец опустил голову, словно говоря: «Чем я виноват, что хотел набраться ума от ученого человека».