В стороне, в тени развесистой сливы, сидел Добри Гашков и, покуривая, смотрел, как идет работа. Босой, с закатанными штанами и в расстегнутой рубахе, он изнемогал от жары и пыли. Русин разбрасывал снопы или возился у сарая с какой-то двуколкой. Работа поглотила его целиком, рубашка на спине взмокла, нос еще больше заострился и торчал, словно клюв. Его молодая жена неутомимо сновала по гумну. Когда она наклонялась, чтобы взять вилы, грабли или решето, открывались ее крепкие стройные ноги, исцарапанные стерней и колючками. Все три лоевские снохи тоже были тут. То и дело прибегал Милин. Время от времени заходила Лоевица, останавливалась рядом со старым Гашковым и, сказав ему несколько слов, торопилась домой. Стоян и Илия рыли котлован под новый дом в верхнем конце своего двора. Только старой Гашковицы не было видно: она не выходила из кухни, готовила обед и ужин молотильщикам.
Милиница забралась на каток и, ловко управляя волами, погнала их на снопы. Лоев пошел передохнуть в тень под сливу. Гашков, довольный бесплатной помощью, в тот день был настроен вполне благодушно. Хотя под сливой было достаточно места, он подвинулся и, показывая уважение к свату, протянул ему табакерку. Старики закурили, молча поглядывая на расстеленные на току колосья, которые мял и давил тяжелый каменный каток.
Со времени размолвки из-за русских событий сваты избегали говорить на политические темы. Но каждый был настороже. С одной стороны, оба хотели посмотреть, как разовьются события, а с другой — только и ждали удобного момента, чтоб сцепиться. И каждый был уверен в своей правоте. Старый Гашков внимательно читал «Мир», часто захаживал в корчму, где можно было просмотреть еще и «Утро», и не сомневался, что в России в самое ближайшее время будет наведен порядок и все пойдет по-старому. Он только недоумевал, почему такие большие и сильные государства, как Америка, продолжают играть в войну, а не покончат с большевиками одним ударом, не сомневаясь, впрочем, что это случится, и очень скоро. Уверен был Гашков и в том, что как только большевиков скинут, порядок будет наведен во всем мире. А раз так, то и бесчинства болгарских коммунистов прекратятся сами собой.
Совсем иначе думал Ангел Лоев. Он следил за каждым успешным шагом советской власти и радовался им как ребенок. Русский народ он представлял себе чем-то вроде могучей волны, которая захлестывает и сметает всех своих противников. И если они еще остались на русской земле, то лишь потому, что земля эта очень уж велика, чуть ли не бесконечна, и быстро от них не избавишься. Лоев с нетерпением ждал того дня, когда Россия окончательно станет свободной. Тогда он придет к Гашкову и скажет: «А ну, сваток, давай теперь потолкуем!» Но до той поры нужно молчать. Так будет лучше и для молодых — Тинки и Русина.
Вот и сейчас, хотя каждый из стариков думал о России и о войне, заговорили они совсем о другом.
— Хорошее зерно в этом году, — заметил Гашков и отмахнулся от севшей на бровь мухи.
— Да, неплохое, — согласился Лоев, разгоняя рукой густой клуб дыма и стряхивая просыпавшиеся на колени табачные крошки.
— И цены на него держатся, не падают…
— Куда там падать, поднимаются.
— Большие деньги можно взять.
— Можно, у кого оно есть.
— У всех должно быть… Мы же тут все хлеборобы.
— Как посмотреть…
— Не зря ведь говорится: у соседа есть, значит и у меня будет.
— Это только говорится…
Старики умолкли. Оба сосредоточенно курили и думали каждый о своем. «Заработай да и покупай, никто даром тебе не даст!» — мысленно корил соседа Гашков, недовольный его последним замечанием. «Не получи ты столько от отца, посмотрел бы я, как бы ты сейчас выворачивался, — думал Лоев. — Двадцать лет назад брюхо у него прихватило, а до сих пор все больным прикидывается…»
— Новый дом строить затеяли? — снова лениво заговорил Гашков. — Молодка наша что-то такое сказывала…
— Стояна хотим отделить… Тесно у нас стало, не помещаемся в одном доме, народу много, — многословно объяснил Лоев, чтобы поддержать разговор.
— А материал?
— Съездим в горы.
— С одной-то телегой?
— Коли второй нет…
— Дать тебе мою, что ли…
— Это бы неплохо… Сразу-то…