Немного погодя пришли и братья Пантовы. Они привели с собой еще десяток крестьян из левого крыла Земледельческого союза. Казак оцепенел. Дрожь пробежала по его мускулистым, широким плечам. Он поглядел на Михала, и в его больших, светлых глазах затеплилась мольба о дружбе и прощении.
— О, здравствуй, Казак! — воскликнул Михал, увидев его, и протянул руку.
Оба быстро переглянулись и слова стали излишни, они поняли друг друга, и Казак почувствовал, что у него словно жернов свалился с плеч. Он глубоко вздохнул, улыбнулся и пересел ближе к Михалу, на кучу заготовок для колесных спиц.
Закурили. Но никто пока не знал, с чего начать разговор.
— Кого мы еще ждем? — спросил Фика.
— Почем я знаю? — пожал плечами Пантов. — Дончо здесь.
— Позовите его сюда! — приказал Фика и кивнул Эсемову. Тот сразу же выскочил наружу.
— Какой это Дончо? — спросил Казак.
— Учитель.
Казак удивился и оглядел собравшихся. В это время дверца со стороны двора распахнулась. Вошел худой, с нездоровой желтизной, молодой человек с длинными русыми волосами.
— Здравствуйте, товарищи! — сказал он и, сдув пыль с расколотого пополам букового бревна, сел рядом со всеми.
Чудеса, да и только! Казак смотрел на учителя и думал, что мог бы шутя раздавить его двумя пальцами, и в то же время побаивался его, как робеет ребенок перед неказистым, но все-таки взрослым мужчиной. «Ну-ну», — сказал он про себя и тотчас подумал: «А ему-то чего надо среди этих людей? »
Дончо вынул часы.
— Пора, — сказал он, поворачиваясь к Фике. Фика пожал своими узкими, худыми плечами, прокашлялся и вскинул голову.
— Товарищи, наш друг учитель хочет рассказать нам кое-что о положении крестьян в Советском Союзе.
— Где? — спросил шепотом Казак, наклонившись к соседу.
— В Советском Союзе, в России, — вполголоса ответил Пантов.
Учитель начал говорить. У него был мягкий и приятный голос, слова бежали незаметно, свободно, легко. Проникая в сердца, они как невидимые, но крепкие нити подхватывали желания, направляли мысли, пробуждали надежды и добрую, товарищескую зависть. Иногда Казак улавливал слова, которые впервые слышал, но в целом он понимал речь учителя, слушал его с интересом, удивлением и восторгом. Чем дольше он слушал, тем сильнее, убедительнее врезались слова учителя в его сознание. Часто Казак невольно отвлекался от его мыслей, глядел на выражение его лица, скупые жесты, на движения губ и другие чисто внешние мелочи.
Речь учителя была пронизана непоколебимой глубокой верой, его синие глаза пробегали по собравшимся и вдруг остановились на Казаке. Казак смутился, почувствовав себя как застигнутый врасплох невнимательный школьник.
«А ну-ка повтори», — казалось, вот-вот скажет учитель. Но учитель смотрел на него с затаенной добродушной, дружеской улыбкой. Казак встрепенулся, тряхнул широкими плечами и успокоился.
Учитель рассказывал о работе в совхозах, о восьмичасовом рабочем дне, о машинах, коллективном труде, просветительной работе.
— Он ездил туда? — спросил на ухо Казак Михала, показывая глазами на учителя.
— Нет, — ответил Пантов.
— Откуда же он все это знает?
— Из книг.
Все невольно прислушались к этому разговору вполголоса. Многие улыбались.
— Товарищи, — предупредил Фика, — если кто чего-нибудь не понял, пусть спросит в конце.
«Значит, из книг! — с удивлением подумал Казак. — А рассказывает так, будто своими глазами видел…»
Воспользовавшись минутным шумом, учитель остановился, чтобы перевести дух, вынул из кармана жилетки маленький листок, быстро пробежал его глазами и продолжал. Когда он заговорил о комбайнах, Казак вздрогнул, как ошпаренный, и чуть было не крикнул: «Знаю я их!» Но прикусил язык и смутился, словно и вправду это сказал. Слушая чудные, страстные рассказы учителя о комбайнах, он вспоминал страницы газеты с картинками, которую Фика давал ему раз в неделю, и все сказанное зримо вставало перед глазами… Вот такие махины да пустить бы по пшеничным полям Вереницы…
Дончо сделал небольшое отступление: стал рассказывать о положении крестьян-бедняков до советской власти и приводил примеры. Казак насторожился.
— Неужто тогда не только землю, но и крестьян продавали? — спросил он, снова склонившись к Панте. Пантов кивнул головой. — Как скот?
Пантов, встретившись со строгим взглядом Фики, шикнул на него. Сконфуженный, Казак опустил голову. Дончо услышал и глянул на Казака — вопрос пришелся кстати.
— Крестьяне были рабами, — подхватил он, — и если помещику понравилась, например, собака соседа, то он покупал ее не за деньги, а отдав взамен пять, десять, двадцать душ крестьян… Но… — с улыбкой добавил он, — кое-кто повторяет за богачами: «У нас, слава богу, не так!» Верно, как у нас, так и в других реакционных странах работник вроде бы свободен, но грабеж и эксплуатация такие же, даже похуже… Работает батрак год, два, пять — и что получает за труд? Две-три тысячи левов и что-нибудь из одежды… Я спрашиваю вас, чем это не рабство? Сейчас, когда в буржуазных странах миллионы безработных умирают от голода и холода, господа называют это «свободным трудом» и протестуют против «рабства» в Советском Союзе…