— Нам бы такое рабство, как у них! — промолвил со вздохом Павлю Трендафилов. Все расхохотались.
Собак меняли на людей! Такое никак не укладывалось в сознании Казака. Он бы не поверил, не нашел бы места для такой мысли в своем израненном сердце, если б ее не высказал учитель… Он ведь не станет их обманывать!.. Пусть даже там было как теперь у нас, все равно беднякам и батракам приходилось худо…
Раньше Казак никогда не задумывался ни над своей, ни над общей долей бедняков. Он знал, что до скончания света хозяева будут жить припеваючи, батраки — работать на них, а бедняки никогда не сведут концы с концами… Он, правда, знал, что в России по-иному, но со слов Деяна полагал, что там правят разбойники, огромная банда, которую не сегодня завтра русский народ так разгромит, что от нее мокрого места не останется… Он считал, что выбиться в люди можно лишь тремя путями: жениться на богатой невесте, украсть или же найти клад. Клады находят редко, кража почти всегда раскрывается, — оставалась только женитьба, и Казак ухватился за нее, как слепой за посох. Место батрака у Деяна он воспринимал как большую удачу и пуще всего боялся его потерять.
Теперь Казак осознал свои заблуждения, ему казалось, что он поднялся на высокий холм, глядит оттуда на мир широко открытыми глазами и видит где-то вдали самого себя, прежнего Казака — крохотного, ничтожного, обманутого, потерянного…
Фика сказал ему, что бедняков миллионы и миллиарды, что они возьмут власть в свои руки и заживут по-человечески. Он не представлял себе, как это произойдет, но верил, потому что их были миллионы и миллиарды… Все дело в том, чтобы просветить их головы, как это сейчас делают с ним…
Слушая Фику и других, которые когда-то были такими же неучами, как и он, а теперь так много знали и понимали, Казак чувствовал, как в глубине его существа пробуждается ненасытная жажда и зудит, как заживающая рана. Наконец-то он понял, почему Деян с таким бешенством говорил о них! Раньше он не знал, да и никогда бы не подумал, что бедняки, середняки и батраки вроде него головастее его хозяина, хотя тот и староста и первый богач на селе…
Дончо закончил. В сарае было тихо — муха пролетит, услышишь. Все молчали, словно прислушиваясь к эху чудесного, приятного голоса. Наконец Фика встрепенулся, словно очнувшись.
— Товарищи, если кто чего не понял или думает, что товарищ Дончо что-то упустил, высказывайтесь!
Все переглянулись, словно спрашивая друг друга и, убедившись, что никто не решается ничего сказать, повернулись к Казаку.
— Ты, Димо, чего-то спрашивал? — обратился к нему Фика.
— Ничего… я просто так… — смущенно пробормотал Казак, пытаясь улыбнуться.
Новый мир, манящий и интересный, раскрывался перед Казаком. Крепкая дружба с Фикой и Павлю многое сделала для него ясным. Он часто задумывался над своим прошлым и понимал, каким оно было печальным и беспросветным.
Отца его убили в первые дни войны. Отец был высокий, крепкий мужик, хмурый и молчаливый, с длинными свисающими усами. От него остался только снимок времен действительной службы. Там он выглядел совсем молодым, с высоко поднятой головой и тонкими, еле пробившимися усиками. Печальное выражение, усталый, понурый вид появились у него позже, когда он стал работать чернорабочим на железной дороге. Вскоре после его гибели мать вышла за другого. В тот же год Казак, еще мальчонкой, впервые нанялся в батраки.
— Будь покорным, сынок, — твердила мать. — Слушайся своих хозяев, и господь поможет тебе самому стать хозяином!
Бедная!.. Она умерла в конце войны от испанки. Позже Казак узнал, что незадолго до болезни у нее был выкидыш — второй муж, пьяный и развратный лесник, однажды вечером ее пнул в живот. А была она здоровой, крепкой женщиной со смуглым, широким лицом, таким же, как у сына. Он весь пошел в мать, только глаза были отцовские — большие, светлые и печальные, как у косули.
«Будь покорным, сынок…»
Теперь, когда он вспоминал это напутствие, ему становилось больно за мать. Могла ли дать ему другой совет и наказ та, которая всю жизнь покорялась и гнула спину над чужими снопами и ткацкими станами?