— Прежде всего, — продолжал Найдю, — виноваты те партийцы, которые еще не доросли до того, чтоб не надо было из-за каждой мелочи за ними гоняться. А затем вина падает на секретаря ячейки. Если он будет ловить должников в подходящие моменты и брать с них по пять левов, он приучит их к порядку, да и работа не будет хромать. Если кто задолжает за десять месяцев, трудно найти в кармане сразу пятьдесят левов. А если и найдутся, еще труднее их отдать. Попробуй спроси с некоторых задолжавших партийцев. Сразу начнут жаться, как перед процентщиком или податным…
Найдю умолк. Все смотрели на него как нашкодившие дети, которые с благодарностью слушают, как их слегка журят за серьезный, тяжелый проступок.
— Правильно… Что верно, то верно… распустились мы… — промямлил Петко Минин.
— Хорошо, что хоть признаемся, — воскликнул Дишлийче, разряжая неприятную, тягостную обстановку.
— Признаемся, но не выполняем, — буркнул Трифон Пантов.
— Товарищи, — словно очнулся Фика, — высказывание товарища Найдю правильное, по существу, но нельзя все сваливать на одного — какой бы он ни был расторопный и языкатый, ему не под силу одному справиться с делом… И вот я спрашиваю, товарищи, где был партийный комитет, и только ли секретарь ячейки должен отвечать?
Найдю тотчас поднялся с места.
— Правильно, товарищи! Скажу еще: не только члены партийного комитета, но и все настоящие партийцы ответственны за прорыв и задолженность партийной ячейки. Но это всего лишь моральная ответственность. Организационная ответственность целиком надает на секретаря, и прежде всего на него, а затем уже на членов партийного комитета.
— Ну, а ты, как член партийного комитета, ты что сделал? — спросил в упор Эсемов Найдю.
«Так тебе и надо, вредный недомерок!» — читалось в глазах многих, с ухмылкой глядевших на Найдю. Тот невозмутимо смотрел на них.
— Я, быть может, и ничем не отличился, — сказал он, — но из десяти человек, заплативших взносы, только Фика и Павлю не из моего района. И что же мы видим? Большинство составляют должники, и если это большинство решит, оно может исключить нас из партии за то, что мы вовремя платим взносы.
— Молодец, Найдю! — воскликнул Митко Эсемов.
— Врезал как надо! — подтвердил другой.
— Значит, за то, что они платят взносы! — со смехом воскликнул третий.
— Не смеяться, товарищи, а плакать надо! — сказал Колю Колтун, самый старый социалист села.
Многое для Казака осталось неясным. Он смотрел на Найдю широко вытаращенными глазами, не совсем уразумев его последние слова, но чутьем понял, что тот прав.
«Смотри-ка, — подумал он, — ростом никудышный, а как сказанет…»
— Вносите предложения, товарищи! — обратился Фика. — Членские взносы надо собрать.
— А чего тут думать? — сказал Эсемов. — Один даст пшенички, другой — сальца, продадим и расплатимся.
После недолгих споров предложение было принято и был обсужден порядок сбора взносов.
Под конец собрания Фика поднял руку:
— Товарищи, наш товарищ Димо Казаков хочет вступить в нашу партию.
Побагровев от смущения, Казак опустил голову и не смог встретить десятки глаз, которые тотчас же впились в его рослую, мускулистую фигуру, словно впервые видели его.
— Есть кто против?
— Никто! — послышались голоса.
— Принят! — объявил Фика.
Лишь когда Казак вышел на улицу, он почувствовал на своих плечах тяжелый, но приятный груз. То была тяжесть партийного долга…
6
Казак продолжал ходить к Эсемову. Однажды вечером беседу снова проводил учитель. Прошли месяцы с тех пор, как он впервые услышал речи этого светловолосого молодого человека. Слова его звучали тогда как неведомая, манящая сказка. А теперь Казаку открылось многое и он ходил с поднятой головой, как равный среди равных. Как все изменилось — у него открылись глаза и ему странно было, что он сам не мог уразуметь простые истины и плелся за хозяевами, словно изголодавшаяся собака. Иногда, зажмурившись, он пытался представить себе Советский Союз. Что там за люди? На картинках люди как люди — просто, добротно и хорошо одетые, но Казаку не верилось, что они такие же, как все, коль сотворили такие чудеса…
Засунув руки в складки своего широкого пояса, он рассеянно шагал по безлюдной улочке. Шел мелкий, сырой, мартовский снег. Все вокруг побелело; и дома, и улица казались придавленными, съежившимися, непохожими на себя. Быстро и незаметно падал тихий сумрак, и мутный горизонт все теснее охватывал притихшее село. Дым над трубами был так прозрачен, что только резкий запах кизяка подсказывал, что печи топятся…