Свернув на боковую улочку, Казак приткнулся за углом под низкой стрехой и высек огонь, чтобы закурить. Поблизости послышался легкий хруст шагов, а затем тихий, приглушенный разговор.
— Ой, Минчо!
— Постой, постой!
— Увидят нас!
— Ну и что! Лишь бы Казак нас не застукал…
— А если увидит?
— Лопнет от злости…
— Хватит! Не хочу и слышать об этом хмыре!
— Хмырь, но и ухажер.
— Я и смотреть в его сторону не смотрела… Балда балдой!
— И ты туда же! Твоим считался.
Оба отошли немного в сторону: то были Кина с сыном Элпезова.
— Вот тебе! — сказала она, ласково шлепнув его по щеке.
Он попытался ее обнять, но Кина проворно ускользнула и чуть было не налетела на Казака, стоявшего как столб с налившимися кровью, точно у разъяренного быка, глазами. Она робко вскрикнула, и, отойдя подальше, оба стыдливо оглянулись, так и не узнав его.
Дикая музыка грохнула в ушах Казака, все вокруг затуманилось, жгучий комок поднялся и засел в горле. Он слышал все, и слова жгли его. Куда они шли? — К Деяну в гости. Были у жениха, теперь — к тестю. Почему так рано?.. Нет, не рано… Казак вздрогнул и оглянулся. Догнать их? Один-два удара и все будет кончено. Никто ничего не услышит, никто ничего не увидит. Он задрожал, как в лихорадке, прищурился, рука легла на рукоятку ножа.
— Ммм! — в бешенстве промычал он и топнул ногой. Неведомая сила сковала ноги, сперла дыхание, он остановился.
«Личное мщение… Партия…»
Эта мысль полоснула его как бритвой. Пуститься вслед! Они еще совсем близко, догнать недолго и…
«Но что скажут товарищи?»
Другого случая не выпадет… Двумя пальцами удушить кулацких последышей…
«Балда, говорите?»
Его передернуло, он сжал кулаки, но отступил. Разве он балда? С прошлым покончено… Попробовали бы они теперь… Казак нынче другой… Придет время, и он им еще покажет… Не то было обидно, что служил им рабочей скотиной. А что же? На сердце горько, в горле ком, по мозгам словно ударили. С губ рвется тяжелая ругань, но он молчит, пытается спокойно собраться с мыслями и, наконец, машет рукой:
— Будьте вы прокляты, дьяволы!
Есть ли смысл гробить себе жизнь из-за таких ублюдков? Пусть его жизнь никчемная и ничего не стоит, но его долг в другом — отдать ее за бедняков… Об этом не раз говорил Фика… Личная месть осуждена партией… Он, как хороший партиец, должен беречь силы и ненависть для другого раза, для другого дела.
Когда он вошел в просторную закопченную кухню Эсемова, собрание уже началось.
Казак подписался на две газеты — на орган партии и на газету с картинками о России. И когда рассыльный однажды повстречал его и вручил обе газеты, Казак не поверил своим глазам. Он, бывший батрак Деяна, получает газеты?.. Он развернул листы — уж не снится ли ему? — посмотрел и пошел дальше. Газету без картинок он бережно сложил, запрятал в пояс и развернул другую. Она была в обертке, он прочитал на ней свое имя и возгордился. Газета, которую получал Деян, приходила без обертки, лишь наверху справа была приклеена полоска бумаги, на которой было написано имя.
Казак принялся за чтение. Теперь текст давался ему не так мучительно, как прежде, и многие из незнакомых слов стали ясными и понятными. Эти слова говорили на собраниях и беседах, о них горячо спорили, связывали их со своей работой, с местными условиями. Их повторяли десятки, сотни раз, с этими словами на губах засыпали и слышали их во сне, поэтому они заседали в мозгу, как толстые, крепкие гвозди.
Теперь, когда Казак встречал такое слово, он не только понимал его; оно будило в памяти много знакомого, близкого, уже прочно усвоенного…
Он носил газеты в поясе и читал их везде, где только мог. По вечерам самым спокойным местом был хлев. Это было длинное, низкое строение. Узкая полоска света струилась только через обращенное на восток маленькое окошко. Над загородкой для телят, под самой черепицей, среди густой серой паутины, облепленной пылью и волосками, Казак устроил себе нары. Там было тепло, пахло мочой, навозом и гнилой соломой.
Казак читал при свете маленькой жестяной керосиновой лампы. Когда глаза уставали, он откидывался на набитую соломой подушку и размышлял о прочитанном, прислушиваясь к спокойному монотонному хрупанью животных, жующих жвачку.
Чем больше он читал, тем сильнее разгоралась в нем тяга к знанию. У него появилось нечто вроде зуда в мозгу, который можно было утихомирить только этими густыми, увлекательными строчками. Прочитав несколько раз газету с картинками, он принимался за партийный орган. Сначала эта газета показалась ему сухой и неинтересной, особенно длинные статьи. Они были написаны трудным языком и слишком общо рассказывали о невзгодах бедняков. Интересны были небольшие заметки на третьей и четвертой страницах, присланные со всех концов Болгарии, в которых ясно и просто описывались издевательства господ и полиции, рассказывалось о протестах, об арестованных, о партийной работе.