— Познакомьтесь! — обратился к нему Найдю, показывая на Казака.
Не успел Казак опомниться, как парень схватил его огромные пальцы и энергично пожал их.
— Наш оратор, — пояснил Найдю с гордостью, словно хотел сказать: «А кто его привел?»
Казак с благоговением смотрел на оратора, удивляясь, что такой паренек будет выступать на публичном собрании.
— Ты охраняй двери, — сказал Найдю, хлопнув его по плечу, многозначительно подмигнул и шмыгнул, как суслик, в глубину узкого, длинного зала.
— Товарищи! — крикнул он и немного выждал. Оживленный шум волной откатился в коридорчик, тоже заполнившийся слушателями. — Товарищи! — повторил Найдю, и голос его зазвучал смело и уверенно. — Из города приехал один товарищ, он расскажет нам о кризисе и выходе из него… Слушайте его внимательно!
Найдю никогда не вел собраний, но знал, что так положено начинать, все заранее обдумал и рассчитал и потому был так уверен и спокоен.
Под сотнями любопытных глаз молодой человек шагнул в сторону, оперся левой рукой на спинку стула и окинул взглядом собравшихся.
— Товарищи!
Это было не обращение, а призыв, краткий, ясный и боевой. Полетели крылатые слова, увлекли даже самых равнодушных, приковали к себе Казака и погрузили в поток мыслей, чувств и желаний, которые волновали сердца и будили умы… Каждый находил в них свою боль, слышал в них свое горе и гнев.
Крестьяне дивились не тому, что слышат свои сокровенные мысли, которыми они до сих пор ни с кем не делились, а тому, что исходят они из уст парня, который, судя по одежде и лицу, никогда и не жил в деревне.
— …И в то время, как дармоеды, эксплуататоры, банкиры снимают сливки с вашего тяжелого и необеспеченного труда, а их слуги и подпевалы придумывают себе все новые вознаграждения, прибавки и командировки, — вы ломаете голову, как перевернуть продранные стельки у царвулей, чтобы дырка не пришлась против дырки!
Среди грома аплодисментов, хохота и возгласов молодой оратор остановился, чтобы перевести дух. И словно по данному знаку все украдкой взглянули себе на ноги.
Зал был переполнен, около дверей толпились вновь пришедшие; покраснев от натуги, они локтями и коленями пробивали себе дорогу, изнемогая от любопытства.
— Подвешен язык у парня…
— От горшка два вершка, а смотри ты…
— Мозги у него росли, не то что у тебя…
— Слушай, не лягайся, а то как вдарю…
— Шшш!
Казака оттесняли все дальше и дальше; даже вытянув шею, он уже не видел оратора, да и стоять на цыпочках было уже тяжело. Но слова по-прежнему звучали ясно, били стальными молотами в навостренные уши, раскрывали сердца бедняков, вселяя в них пламя неведомого восторга и твердую веру в будущее.
В дверях вдруг возникла давка.
— Деян!
— Шшш!
— Со сторожами…
— Смотри, как нахохлился, словно коршун…
— Так мы его и испугались…
Деян остановился у дверей, скорее со страхом, нежели строго, оглядел зал и, шагнув тяжело и угрожающе вперед, спросил, ни к кому не обращаясь:
— Что здесь происходит?
— Собрание, — неуверенно ответил кто-то.
— Кто разрешил вам устраивать здесь собрание?
Наступило краткое, напряженное молчание. Тогда Деян осмелел и, убедившись, что сторожа все на местах, взмахнул своей тонкой железной тростью.
— Марш отсюда!
Казак растолкал нахмурившихся, словно окаменевших, крестьян и пробрался вперед. Он встал перед Деяном, бледный и взъерошенный, его выкатившиеся, округлые глаза сверкали зловещими огоньками, брови сомкнулись, и две складки пролегли между ними. Деян взглянул на Казака, и на его низком лбу выступили капельки пота.
— Кто отпер? — спросил он еще строже, но голос изменил ему, дрогнул и прозвучал неуверенно.
— Я, — ткнув себя в грудь, сказал Казак и шагнул к Деяну.
— А кто ты такой, чтоб тут распоряжаться? — Деян топнул ногой, но голос прозвучал совсем робко и неуверенно. И чтобы придать себе смелости, Деян тоже шагнул навстречу. — Кто тебе позволил, спрашиваю?
— Назад! — процедил Казак сквозь зубы и положил правую руку на пояс.
— Ты, что? Запугиваешь, а?.. Ты знаешь, кто стоит перед тобой?
— Назад, говорят! — крикнул Казак, наступая.