— Ну, а кепка?
— С кепкой ничего не получилось. Элпезов говорит, не моя, мол, кепка, попробуй докажи… Даже в полицию не вызывали…
Казак призадумался. Столько бед на голову Панты!.. Старое воспоминание разъедало его изнутри, точно ржавчина — железо. Он вспомнил, как, подобно лисе, таился за тележкой Михала, увидел себя с увесистой кизиловой дубиной в руке, и его передернуло от стыда и омерзения…
Неужели это был он? Ведь сейчас из себя выходил, слушая о подлом нападении хилого ублюдка.
— Так говоришь, дела ячейки идут хорошо? — спросил он с подавленным вздохом.
— Неплохо. Не бог весть как, но раза в два лучше, чем раньше…
— Павлю как?
— Работает. С тех пор как выслали Фику, немного размяк, уже не ерепенится.
Уставшая от нудной работы Найдювица положила валек в подол, прислушалась к разговору и сказала:
— Когда ты сидел в полиции, нам сказали, что тебя подвешивали к балке… Боже, сколько страху я натерпелась за Найдю…
— Да уж, обработали меня, — ответил Казак. — А тебя как, Найдю?
— Я сдался властям через два дня после выборов. Всыпали мне хорошенько, пришлось подписать акт на штраф в две тысячи левов, и тогда отпустили…
— А штраф заплатил?
— Нет, конечно.
— Когда же заплатишь?
— Когда возьмем власть…
Казак ухмыльнулся.
— Что ж ты будешь теперь делать? — спросил Найдю.
Казак пожал плечами.
— Снова будешь наниматься в батраки?
— Попробую. Утром ходил к Зайцу. Потребовал, чтобы заплатил мне заработанное. Знаешь, как раскудахтался дохляк — чуть глаза мне не выцарапал… «Не я тебе должен, говорит, платить, а ты мне за то, что я тебя кормил всю зиму… Батрак работает, говорит, летом, а зимой только жрет…» Я взял бумаги, — сказал Казак, хлопнув себя по поясу, — так продерну его в газете, что будет помнить.
И помолчав, презрительно процедил сквозь зубы:
— Эксплуататор…
— Жена, — повернулся Найдю, — пойди, приготовь что-нибудь перекусить.
Найдювица с усилием поднялась, отряхнула подол и пошла к дому. Оба партийца, сдвинув головы, долго и деловито о чем-то шушукались…
Тележная мастерская выглядела совсем по-иному. Стены обмазали глиной, пол выровняли и утрамбовали, над входной дверцей врезали мутное квадратное окошко. Митко Эсемов, стоя посреди помещения, оглядывал все уголки и тыкал пальцем:
— Здесь поставим стулья… Кроме этой еще две-три скамейки сколотим. Очаг и прилавок соорудим вон там в углу… Славно будет, Казак, ты как думаешь?
— Славно, — говорил, покачивая головой, Казак.
— Вот это портрет Ленина. К осени выпишем из Софии портреты Карла Маркса, Христо Смирненского, Благоева и других… посмотрим, кого еще. Портрет Благоева у меня есть, но уж больно крохотный… Ты где ночуешь?
— У Найдю…
— Нет, приходи к нам!
— Я дал слово.
— Отказаться недолго! А не то не стану читать тебе письмо Фики.
— Когда получил?
— Сегодня.
— Что же он пишет?
— А вот и не скажу!
Казак непринужденно расхохотался.
— Слушай, Митко, не будь ребенком!
— Какой я тебе ребенок! Заходи в дом и подожди меня, мне на мельницу надо.
— Иди, я подожду тебя здесь.
— Как тебе угодно, — сказал Митко Эсемов и выбежал наружу.
Казак огляделся по сторонам. Ставни со стороны улицы были опущены. В узкие щели падали желтые отблески заходящего солнца. На улице возились ребятишки, мычали коровы, громыхали телеги. Но весь этот шум доносился словно из какого-то далека.
Казак сел на скамейку, вынул из-за пояса смятый канцелярский лист для заявлений, положил его на сигаретную коробку и, зажав в своих толстых, неуклюжих пальцах огрызок карандаша, призадумался.
Писал он долго, но написал очень мало. Слова складывались мучительно, неуклюже, словно он разбивал кулаком неподатливую скалу. Ему хотелось излить свой наболевший протест, слить его с протестом всего рабочего класса и показать его всем, кто еще колеблется, еще не встал на путь подлинного освобождения… Но слова получались такие сухие и неубедительные, что ему становилось тоскливо. Про Зайца он написал, что тот эксплуататор. Но это слово показалось ему слишком слабым, он заменил его словом «обдирала», но оно было слишком истертым. Назвать клещом, кровопийцей, тоже было старо. Он назовет его кулаком! Кулак — большевистское слово, а все большевистское правильно! И он закончил так: