— Уж не потому ль тебе его дали? — ехидно поинтересовался Ганчо Панайотов.
— Зачем? Он сам пошел! — обиделся Тинко. — Хочет работать, помочь чем сможет… А я каждый год трачу время, гоняю своих волов и какая мне от этого прибыль?..
— Да кто ж тебя заставляет? — с притворным удивлением развел руками Аврадалия.
— Кто?! — вскипел Тинко. — Кто? Нет, вы подумайте! Кто? — он задыхался, но не от возмущения. Просто не знал, что ответить. И вдруг указал рукой вверх. — Это он меня заставляет ездить, понял? Езжу, потому что совесть у меня есть, потому что я христианин, потому и езжу…
Аврадалия левой рукой почесал свое правое ухо, исподлобья взглянул на него и усмехнулся, скривив губы.
— У тебя н-никакой прибыли, — он нарочно заикался, — а у нас портки драные…
Люди, столпившиеся вокруг, громко рассмеялись. Тинко знал, что он одет во все новое и всегда так ходит, опрятный и чистый, но все же невольно глянул на свои широкие летние шаровары, обшитые в несколько рядов шнуром.
— На, гляди, пять лет в них хожу! — он ухватил правую штанину у кармана и тряхнул ею.
— Я вот ношу свои два года, а они уже все порвались, потому что я в них работаю, — вмешался в спор и Пеню Гогов.
Тинко поглядел на него — шаровары у Пеню и впрямь были вылинявшие, латаные-перелатаные.
— Ну что за народ! Все-то вам не так, если вздумаете позлить человека, — попытался он свести все к шутке и, сложив ладони, взглянул на небо: — Вот, бог мне свидетель…
— Слушай-ка, Тинко! — пошел вдруг на него грудью Аврадалия. — Уж мне бы ты не рассказывал! Я тридцать лет вас знаю — сначала отца твоего, а теперь вот десять лет и тебя — все ездите из села в село, не работаете, и ездите не с пустыми руками, на телеге да на волах. Так что, только ради монастыря и стараетесь? Себе неужто хоть чуток не оставляете?
Тинко повернулся и озадаченно уставился на него: на прямой вопрос нужно было и прямо отвечать. Люди вокруг ждали, откровенно ухмыляясь. Было ясно, что и они думали так же, и они подозревали, что он нечист на руку.
Не дождавшись ответа, Аврадалия лукаво подмигнул и махнул рукой.
— Это бог-то тебе свидетель? — с нажимом спросил он. — Так ведь ты и по ночам ездишь, и дома, бывает, сидишь, и по лесам проезжаешь — о каком же свидетеле ты тут болтаешь, а? Кто считал твои мешки с зерном, кто взвешивал шерсть и хлопок, фасоль и сало? Я все помню!.. И если по правде говорить, отец твой был гол как сокол, а как связался с этими монастырями, так и разбогател, накупил себе всего, сына вот выучил. Да и ты вроде хозяйством своим не занимаешься, а все нарядный ходишь да выбритый, и деньжата у тебя водятся, и дом свой обставил… Ну-ка скажи, как это может быть, а?
Тинко словно к земле прирос и только смотрел на него — бледный, вспотевший, смущенный, с пересохшим горлом. Многие уже давно намекали ему, но чтобы вот так, в лоб, спрашивать об этом… Да и что отвечать, как начать, в шутку или всерьез?
— Ну, Тодор! — произнес он дрожащим голосом. — Уж от тебя я таких слов не ожидал…
— Да ладно, — тронул его за плечо Аврадалия. — Я не завидую тому, что ты разбогател, дом поставил, детишек учишь. Эх, да разве мало таких, которые и больше вашего грабастают да богатеют. Я что хочу сказать — уж раз ты ходишь по домам и дары собираешь для монастырей, так не думай, что все мы дураки набитые, не понимаем, сколько доходит до монастыря, а сколько исчезает по дороге…
— Да ты хоть соображаешь, что говоришь? — разозлился Тинко. — Я ведь и в суд могу на тебя подать, вон и свидетели есть…
— В суд? — Аврадалия вздрогнул, плюнул на недокуренную цигарку и с ожесточением вдавил ее в землю своей черной, потрескавшейся босой пяткой.
— Ну, будет! Анафема дьяволу! — пошел на попятный Тинко.
— Под суд меня отдаст! А ну попробуй! — решительно пошел на него Аврадалия. — Отдай! Тогда поглядим, чья возьмет! — Он подошел еще на полшага и угрожающе поднял указательный палец правой руки: — То, что я тут говорил, я говорил тебе по-дружески… В суде-то я и еще кое-что порасскажу… Ты, сынок, не думай, что мы лыком шиты… Эхе-хе!
— Ну что ты там будешь рассказывать! — поднял голову Тинко, смущенный и сбитый с толку.
— Это мое дело, — снова огрызнулся Аврадалия и закурил новую цигарку.
Увлеченные ссорой, люди совсем забыли о глухонемом. Только Пеню изредка поглядывал на него. Тот стоял, облокотившись на повозку, мрачный, неприступный и сердитый. Его глаза, черные и пронзительные, блестели. Он глядел на Аврадалию, глядел с ненавистью и злобой, но на лице его не дрогнул ни один мускул. Иногда он переводил взгляд на Тинко, но и тогда смотрел все так же строго и серьезно. Понимал ли он, о чем шел спор? Догадывался, почему сцепились Тинко и Аврадалия? Пеню даже не думал об этом. Но он знал, что глухонемые обычно бывают очень хитрыми и понятливыми…