— Что он там делает? Зачем копает? — спрашивали все деда Ганчо.
Тот важно молчал, поджав губы.
— Его дело, — наконец отвечал он. — Скоро увидим.
Однажды к трем вязам пришел и Геню Хаджикостов. Увидал ли его глухонемой или почувствовал его приближение, Геню не понял, но стоило ему подойти, как тот вскочил, отбросил палку и встретил словно гостя. Геню остановился над глубокой уже ямой, на дне которой показалась вода, поглядел, поцокал языком и обернулся.
— Что это? — он показал вниз. — Что?.. Зачем роешь? Почему? — И Геню начал махать ладонями, словно рыл землю.
Глухонемой скрестил на груди руки, поглядел вверх на небо, а потом вниз.
Геню пожал плечами.
— Что-то не пойму, — сказал он, улыбнувшись.
Глухонемой взял его за плечо, повернул и показал рукой в сторону Змеиного дола, где виднелась крыша часовни святого Пантелея. Потом отошел, надулся, выставил вперед грудь, и, равномерно махая правой рукой, пошел вдоль ямы.
Геню все еще ничего не понимал.
Глухонемой опять подошел к нему, дернул за руку и отступил на шаг. Встав по стойке смирно, он впился глазами в одну точку, потом заморгал, показал на небо, левой рукой взял себя за правое плечо и пошел медленными, осторожными шажками, как слепой.
Геню постучал себя указательным пальцем по голове и ухмыльнулся. Немой улыбнулся тоже.
— Я понял, понял! — похлопал его по плечу Геню. — Во сне, да? — И он нагнул голову, положив ее на правую ладонь и зажмурясь. — Господь! — он показал вверх. — Во сне.
Вечером того же дня Геню рассказывал в корчме, что немой копает землю под часовню, что господь явился ему во сне и указал место.
— А не показал ему господь дубину сучковатую? — засмеялся Юрдан Тончев.
— Если и не показал, то еще покажет, — вмешался в разговор Ганчо Панайотов.
— Зачем вы так? — укоризненно взглянул на них Геню. — Что он вам сделал?
— Что он нам сделал? — презрительно выдавил из себя Ганчо Панайотов. — Ничего… Не надо только нас дураками считать…
— А еще он женщин пугает в поле, — вдруг заявил Пеню Попов.
— Да он бегает от людей, как черт от ладана, а ты «женщин пугает», — кротко возразил Геню.
— От мужчин он бегает, а не от женщин! — закрутил головой Ганчо Панайотов. — Ты только погляди, как у него глаза горят, чисто у мартовского кота!
— Как не грех такое на человека наговаривать! — махнул рукой Геню, встал, отряхнув шаровары, и вышел рассерженный.
В воскресенье глухонемой дождался Геню в церкви и, потянув за рукав, подвел к иконе святого Петра. Он показал на икону, потом вверх, зажмурился и сделал руками такое движение, словно копал.
— Понял! Я понял! — заулыбался Геню. — Там! — Он обернулся к югу, неопределенно замахал руками. — У трех вязов… Святой Петр!.. Я понял!
Когда служба в церкви окончилась и люди начали расходиться, Геню рассказал всем о сне глухонемого, о новом роднике у трех вязов и о том, что у нового родника будет часовня святого Петра.
В конце лета, когда в селе появился со своей повозкой Тинко собирать дары для монастыря, родник уже был готов, и из глубокой, узкой канавки, будто из больного, загноившегося глаза, потихоньку слезилась вода. Тинко обошел вокруг, похвалил глухонемого и с упреком обратился к Геню:
— Вот ты вроде богатый человек, ну что тебе стоит, когда нет особой работы, послать сюда на денек батрака. Привез бы две-три телеги камней… обложили бы родник, привели все в порядок… Ведь святое место, знак божий, нельзя же так оставлять…
Немой стал приходить к роднику и утром и после полудня. Он приносил с собой небольшой кувшин, набирал в него воду и шел туда, где кто-нибудь из старушек подал ему кусок хлеба или какая-нибудь женщина поглядела на него с жалостью. Больным он давал хлебнуть воды из кувшина, кропил их, благословлял, глядя в небо, и садился где-нибудь в углу отдохнуть и перекусить. Ему давали груши, арбузы, дыни, помидоры, перец, хлеб, накладывали еды, приготовленной на скорую руку, и он ел жадно и шумно.