Это была вторая в его жизни невозвратимая потеря. Первую Петрович пережил давно, потеряв девушку, очень похожую на порушенный храм. Не дождавшись его с войны (сообщили: пропал без вести), девушка вышла замуж за друга. Петрович любил её по сей день, ждал... и – вот дождался: друг в прошлом году умер. Следовало бы съездить на похороны; Петрович даже собирался съездить, взял билет, потратив пол-пенсии, но в аэропорту свалился и два месяца пролежал в больнице. Всё сердце. Оно не выдержало потери друга и обретенья первой любви.
Карман тоже поизносился. После болезни старик охудал, продал почти новые валенки, полушубок – зиму проходил в стоптанных кирзачах, а гимнастёрка и брюки вот уже много лет служили ему верно: на редкость удачный попался материал. Правда, однажды... Однажды была в гостях московская журналистка, которую интересовала не живопись Вениамина Петровича, а тип современного чудака и подвижника. Петрович угощал её кашей всё из той же консервной банки, немножечко разволновался, заспешил, и от неосторожного движения у брюк сзади разошёлся шов. А говорили об импрессионизме, и по-французски.
Ну конечно же, чудак... Служил до пенсии и лишь в шестьдесят лет взялся за кисть. И вот уже семь лет рисует зори: зори с церковью, зори с людьми, зори с птицами... Что бы ни думали люди о нём, а всякий день начинается с зари...
В его избушечке, убранной просто и опрятно, ничего лишнего. И всё сработано им самим. Даже половики ткал сам, из ремков. По стенам – картины, даренные бывавшими у него художниками, родительские иконы, копия ботичеллевской мадонны, чем-то напоминавшая ту, единственную женщину.
На судьбу Петрович не жаловался. Жалел лишь о том, что мало повидал на земле. Его всё время тянуло убрести куда-нибудь на край света, чтобы коснуться зари горячей, жадной ладонью, нарисовать её, нежную, юную, и после этого, преисполнившись счастья, умереть. Но недостаток средств почти всегда ограничивал Петровича в передвижениях.
Когда началась война, Петрович в числе первых явился в военкомат. Им двигал не только патриотический порыв. «Теперь хоть на белый свет погляжу...» – неосторожно ляпнул он военкому.
Горячий, с бешеными глазами, майор чуть не пристрелил его в своём кабинете.
- Люди, понимаешь, кровь проливают, а он – мир смотреть. Да я тебя, сволочь ты этакая... – орал военком, схватив добровольца за грудки.
- Полегче! – Петрович был плечист и дюж; от его толчка военком отлетел в противоположный угол. – И не орите. Я ничего плохого не сказал.
- Ты у меня повидаешь мир... через мушку! Ты у меня понюхаешь пороху! – бесился майор, потирая ушибленное плечо. – В сапёры запру! В сапё-ёры!
Земли порыть пришлось порядочно, и белый свет повидал, но, как обещал военком, – через мушку.
Теперь вот пришла пора взглянуть на него в оба глаза и художник решился: «Пойду!».
Навесив замок на двери, спустился с крылечка, ещё не зная, куда идти. Посмотрел на юг – там дом Анфисы Ивановны. У её ворот постоянно дежурят машины с шашечками. Во дворе суетятся пять-шесть старушек, складывая только что привезённую траву в веники. Да столько же уселись в машины, ждут хозяйку: предстоит очередной выезд на промысел. Вот и она, высокая, властная. Увидав соседа, вежливо поздоровалась.
- За грибами собрался? Садись, подброшу. – Анфиса Ивановна тут же высадила одну из участниц фитотерапевтического десанта.
- Благодарю, – холодно отозвался художник. – Мне в другую сторону.
- Хозяин – барин.
Такси умчались на юг за травами. Петрович отправился на север. Солдатский сидорок его был лёгок. Старый посох гладок и прям.
Благословляю вас, леса...
- Куда бредёшь, дед? – послышалось из малинника. Вскоре оттуда показалась голова в очках. Потом и сам человек, застёгивающий на ходу шорты.
«Тоже путешественник», – отметил Петрович, радуясь, что в лесу среди этой утренней тишины оказался, возможно, попутчик.
- Туда... к заре, – художник неопределённо махнул рукой. – А вы, молодой человек?
- Никакой я не человек... то есть не молодой человек, – пробурчал Димка, наконец справившись с застёжкой. – Я просто Димка.
- И куда же вы, просто Димка? – устанавливая возрастную дистанцию, не без чопорности полюбопытствовал Вениамин Петрович.