О! Ни «Грюндиг», ни японский спиннинг не радовали Димку так, как эта простенькая игрушка.
Цыган сделал ещё две свистульки, передал их девчонкам. Три посвиста раздалось на пасеке. Им отозвались неравнодушные ко всяким звукам скворцы и жаворонки.
Аполлон Бельведерский
Председатель Андрей Тихонович, быстрословый, вёрткий мужичок, по просьбе художника повёл его на новую ферму. Шли широкой, усаженной деревьями улицей. Аккуратные, с резными ставнями домики прятались в зарослях яблонь и черёмух. Деревья цвели, источая дурманящий аромат. И, наверно, поэтому улыбались встречные, зазывали путников в гости.
- У вас тут почему-то нет собак, – удивился художник, которому примелькались таблички в городе: «Осторожно! Злая собака».
- Есть, есть собака, как же, – частил, словно коноплю рассыпал, Андрей Тихонович. – Обязательно есть. Айдате в клуб – покажу.
Клуб – огромный белый дворец – был полон. На сцене с дрессированными дворнягами и лайками выступала голенастая и очень серьёзная девчонка. Собаки усердно исполняли сложные цирковые номера, плясали, играли в футбол. Словом, это был деревенский цирк. Дрессировщица лет двенадцати.
- Маринка! – ахнул Димка, узнав знакомую по Артеку.
- Дочка моя! – со скрытой гордостью сказал председатель. – А собаки с улицы. Запало ей в голову научить их всяким штукам. И научила ведь. До чего настырная девка!
- Как же вы их... всему научили?
- Об этом Маринку спрашивайте. Она их дрессировала, чтоб даром хлеб не ели, – шутил председатель, пробираясь через проход, в котором стояли нарядные по случаю выходного дня люди.
- Народу у вас... – начал художник.
- А куда ему деваться, народу? Не война, – пожал плечами Андрей Тихонович. – Война, слава богу, давно кончилась.
- Так оно, да ведь в некоторых колхозах, слыхать, уходит народ из деревень.
- Где как. У нас отбою от пришлых нет: примите да примите. Принимаем, но с оглядкой. Жить тут можно. Что не жить? Места вон какие! И Тобольск рядом. Артисты тамошние бывают, мы в театр постоянно ездим. И заработки нехудые. Иная доярка не меньше профессора получает.
- Уж тут вы загнули.
- Загнул? – Андрей Тихонович оскорблённо вскинул коротенькие бровки. – Загнул, надо же! Да я, брат ты мой, токо по нужде вру... И то в интересах колхоза. Тебе-то какой прок врать?
- Верно. Никакого, – усмехнулся художник.
- На ферме дойка как раз. Хошь убедиться, что не вру, сходим.
Однако в пути произошла задержка. За околицей их догнали
Маринка с Димкой. Сзади трусили четвероногие «артисты», семенили Файка с Зойкой.
- Там... – задыхаясь от смеха, фыркал Димка. – Там... ффу! Сдохнуть можно!
- Это ты насмешила его, баловница? – строго взглянул на дочь Андрей Тихонович.
- Я не клоун – смешить, – с достоинством ответила девочка. Однако лицо её, синеглазое и веснушчатое, подёргивалось от еле сдерживаемого смеха. – Я дрессировщица.
- Там на столбе...
- Там на столбе... фрукт одиннн, – наконец членораздельно выговорил Димка, и все ребятишки загалдели. Глядя на них, вежливо гавкнули собаки.
- Как на столбе?
- Так, висит.
«Неужто повесился?» – ужаснулся Андрей Тихонович, повернулся налево кругом и затрусил по переулку. Там, на телеграфном столбе, неподалёку от конторы, действительно висел на когтях человек.
- Жив, слава богу, – пробормотал председатель.
- Что с ним?
- С ним-то? – усмехнулся Сильвестр Петрович. – А ничего. Вчерась подъёмные получил. Теперь ждёт, когда спускные выдадут.
- Снять его, что ли? – спросил подоспевший сюда Тимофей.
Пущай повисит, как памятник... Пьянству, – махнул рукой
Андрей Тихонович, осмотрев, хорошо ли укрепился этот «памятник». – Наши-то не пьют, – пояснил он гостям. – То есть пьют, понятно, но без всяких там фокусов. Этого со стороны взяли... на исправление. Вишь как исправляется!
- Я не ис-справлюсь... Я исправляя-яю. И вообще не пю... никогда, – вялым, окуделенным языком объяснялся человек на столбе.
- Не пьёшь, значит? – многообещающе ухмыльнулся председатель. – А похмелиться не желаешь?
- Не желаю... желаю!
- Так желаешь или не желаешь?
- Же... же... – активно закивал «памятник» и начал спускаться.
- Отведите на винзавод... грузчиком. К электричеству больше не допускать, – жёстко сказал председатель. Всех пьяниц он посылал на винзавод, и – странное дело! – к вину их больше не тянуло. Там кряду несколько дней алкоголиков напаивали, пока они были в состоянии открыть рот. К концу недели они умоляли перевести их на «трезвую» работу. Но Андрей Тихонович после «пьяной недели» сажал их в вытрезвитель на испытательный срок и снова посылал на завод. Когда видел, что бывшего пьяницу мутит от одного вида вина, переводил его по специальности.