- У вас, похоже, ничто не пропадает, – сдержанно похвалил Вениамин Петрович.
- А для чего человек живёт на земле? – пожал плечами председатель. – Чтобы взять от неё побольше. И самому, конечно, отдать. Земля взаимность любит. Что взял, за то и уплати. Слушай-ка, – зачастил он, осенённый только что пришедшей на ум идеей, – а чего бы тебе у нас не поселиться? Разве худо живём?
- На готовенькое, – усмехнулся художник.
В самом деле, рассуждал он, люди столько трудились, создавали это богатое село, налаживали современное хозяйство, а он, чужак, возьмёт и поселится среди них.
- Как это на готовенькое? Ты разве не воевал? Четыре года откочегарил... Вот там-то мы и забивали с тобой главные колышки...
- Буду доживать в своей развалюхе. Много ли мне надо? Повидать побольше, и всё...
«Цену себе набивает!» – усомнился председатель. Вслух, однако, сказал:
- Ну, гляди. А захошь к нам – приму с радостью. Вижу, не порченый ты человек.
- Попозируйте мне часок, а? – неожиданно попросил Вениамин Петрович.
- О-от удумал! У меня, парень, круглый день такая карусель... Сидеть некогда.
- Вам и не придётся сидеть. Работайте. Я этот час сам угляжу.
- Если так – пожалуйста. Токо вот что... – шепнул председатель смущённо. – Чтоб колхозники не видели. А то засмеют. Ишь, скажут, Аполлон Бельведерский. За рисованье-то сколько возьмёшь?
- Нисколько.
«Опять врёт! Быть такого не может. Вон Дом культуры художники оформляли... Семь тысяч сорвали. А этот бессребреником притворяется», – с хитрецой ухмыльнулся Андрей Тихонович. Для вида упрекнул художника:
- Это ты зря. Есть такое понятие... материальная заинтересованность. Никто им не брезгует. Такая жизнь.
- Понятие-то есть, да только для меня оно ровным счётом ничего не значит.
- Нуда, конечно, конечно, – согласился председатель, повидавший на своём веку много разных людей. Увидав парнишку, бросившего на дороге ватрушку, стал ему выговаривать: – Ладно ли это, Серёжа? Хлебушко наземь бросил. Хлебушко тятька твой выращивает... Тятька-то над каждым колоском дрожит... А ты хлебушко бросаешь. Неладно, паренёк, неладно!
Выговаривал долго, не повышая голоса. Довёл парнишку до слёз.
- Он понял. Отпустите его, – сказал художник и, вглядываясь из-под ладони, поманил председателя за собой.
- Вот тут и кончаются мои владения. Дальше «Коммунара» поля начинаются. По дороге видно, – указал председатель на ухабистую грязную дорогу. Подле рытвины, смешанная с грязью, серела куча пшеницы.
- Парнишку за брошенный кусок отругали. А это что? – зло пытал художник.
- Дак это ихний хлеб. С них и спрос. На моих полях единого зёрнышка не потеряно.
- Нет, знаете, не буду я вас рисовать, – резко отрубил Вениамин Петрович.
- Дак ясно. Вам Аполлон Бельведерский нужен. Я что, я мужик, деревенщина.
- Не мужик вы! Вы Нарцисс! Был такой... вечно собой любовался, – беспощадно заключил художник и, не подав руки председателю, ушёл.
- Чудак какой-то, ей-богу! А я ещё время на него тратил... как путнему комплекс показывал... Ххэ!
Летучая голландка
Небо сплошь было белым, и редкие пятнышки полдневной его синевы казались случайно забредшими сюда облачками. Дынька солнышка, приткнувшаяся в одной из таких синих прогалинок, тоже казавшаяся случайной среди ватной белизны, сияла слепяще и жарко. И может, потому в старинном монастыре, напротив колхоза «Комиссар», было особенно душно. В монастыре расположился не то гараж, не то склад какой-то. Со стен, с потолка, с высоченных плафонов укорительно и смутно глядели святые. Одежда и лица от давности и постоянной вибрации потрескались, обломались тонкие указующие персты. Под куполом храма летали галки и воробьи, гнездились ласточки. На крыше росли берёзы и вербы. Вековая кладка стен разошлась, обкрошились углы. В плитах пола образовались страшные выбоины. На звоннице, ненужный, болтался колокол и ветер, раскачивая его, тревожил Петровича безысходным напевом.
- Тут в старину монастырь был, – донёсся до стариков чей-то бодрый, жизнерадостный баритон. Оглянувшись, увидали полного, очень подвижного человека и своих ребятишек. – А вон тот колокол, вон видите, болтается? Его в старину за что-то в Сибирь сослали.
- Колокол, во-первых, не тот, – строго поправила Маринка. – Тот увезли обратно в Углич. Делегация за ним приезжала...