- Всё видывал, – рассказывал старичок с сеткой пустых бутылок, – царя, Распутина, а таких артисток впервой...
Не потому ли причастился? – детина в куртке с нашивкой «Ударная комсомольская» пренебрежительно пнул сапогом пустые бутылки.
- А чо не выпить? Имею право. Финскую тянул? Было. Вот рука перебита. Отечественную – тоже, пока голову не царапнуло...
- То и видно: повреждён, – насмешливо кивнул детина. – Царя вспомнил, Распутина... А тут другая жизнь... Совсем другая.
Мужик, стоявший сзади, срезал ему по шее.
- Тты! Знаешь, кого задеваешь? Это же Семён Иваныч! В ножки ему пади, щенок!
- Я в ножки? – детина отпрянул, принял боксёрскую стойку и двинулся на ударившего его кривоплечего мужика.
- Не надо, паренёк, – ласковенько улыбнулся Семён Иванович, ставя наземь посуду. – Мы с им оба лиха хватили.
- Сыпь отсюдова, дед! Сыпь, пока я тебя не тюкнул, – приплясывая в стойке, гнал старика парень. Он был росл, внушителен. И толпа, глазевшая на них, боязливо расступилась. Парень толкнул плечом Семёна Ивановича. Плечо вывернулось и опало. Груда молодого глупого мяса рухнула старичку под ноги.
- Говорил же, падай Семёну в ножки! Кавалер всех орденов Славы! – сипло хохотал кривоплечий мужик.
- Он не за раны людей чтит, за кулаки, – усмехнулся Семён Иванович. – Вымахал с версту коломенскую, а мозги как у лягушонка.
- Дичь неприученная. Понаехали со всего света... фулиганят.
- Простите, – робко проблеял парень, осыпаемый насмешками толпы. Он только что был героем, только что бездумным кулаком своим утверждал правоту неорганизованной силы. Будучи поверженным, вдруг понял, что бить людей стыдно, как стыдно быть битым самому.
- Простите, – ещё раз сказал он.
- Бог простит, – пробормотал Семён Иванович и, взяв сетку с посудой, отправился восвояси. Тут его и повстречали Вениамин Петрович с Геной.
- Далеко ли, сосед? – окликнул старичка Гена.
- Домой, Генаша. Вишь, из магазина бреду.
- Бутылки-то чо пусты?
- Дак выпиты... потому и пусты.
- Веня! – бросив посуду, закричал старик. – Полчанин!
- Сёма! Сё-ёмушка! Жив разве? – проклекотал Вениамин Петрович, морщась от не по-стариковски крепких объятий.
- Но. Прыгаю.
- Мы же тебя похоронили, Сёма!
- Поживу чуток... попользуюсь благами, – мелко хохотнул старик и пригласил приятелей к себе. – Разносолов не держу, а редиска к водочке да лучок с грядки всегда пожалуйста.
Петрович мой гость... Безделки свои хочу показать, – сказал Гена, взяв под локоть художника.
- Сперва твой, потом мой, – уступил Семён Иванович, и, минуя кремль, они снова отправились в сторону Завального кладбища.
По узким улицам, оглашая город гудками, мчались машины, жались к стенам домов люди, спеша на ту самую стройку, которую прозвали ударной. Одна машина, кажется, немецкий «магирус», осела на задние колёса и, задрав морду, надсадно ревела. «Ей хочется в небо, – подумал Димка. – Ей, как тому попу, на земле тошно...»
Он попытался забрать с собой Файку-Зойку, но те громко запротестовали и от базара направились к кинотеатру. Махнув рукою, Димка прошёл мимо какого-то каменного мужика в очках. Подле него была куча венков. «Ершов, – не доверяя глазам своим, прочёл Димка. – Неужто Ершов? Ну и ну!»
Мимо проскочило такси и резко затормозило у кинотеатра. Из машины выбрался Тимофей, раздвинул толпу, окружавшую девчонок.
- Ромалэ! – пророкотал он. В голосе было столько вины и раскаяния, что девчушки, начавшие какую-то песню, умолкли. Но снова увидев в толпе двух давешних баб, с яростным ожесточением запели что-то весёлое. Они пели весёлое, а по чумазым щекам текли горькие слёзы.
- Детки мои! – Девчонки, прихлопывая в ладоши, пели. Тогда (вот истинный цыган!) Тимофей с вызовом оглядел праздную толпу, топнул ногой и страстно выкрикнул:
- Ай! Ай-я-яй! – застонали Файка-Зойка и придвинулись к Тимофею, как бы снова признав его своим.
- Ай-я-яй!
Но едва девчонки успели довести свою медитацию до конца, как к ним притиснулись те бабы на правах старых знакомых.