- Милой! Тимоша! – вытирая повлажневшие глаза, благодарили они. – Уж так ты нас завёл... ну прямо силушки нету! Пой! Пой, пожалуйста!
Тимофей пренебрежительно тряхнул плечом, отвернулся. Толпа запрудила улицу. Когда проезжий гаишник попытался сдвинуть народ с места, его с угрозою упредили:
- Не лезь! Здесь поют.
И цыгане пели. Пожалуй, никогда до этого они не пели так чудно, никогда ранее между ними не было такого духовного единения. И все слушавшие их пропустили свой сеанс.
Тимофей пел не для них, для той, которой уже не было. Он забыл про баб, про толпу, про город, забыл о времени и о завтрашнем дне. Для цыгана тот главный день, в котором он более всего осознаёт себя цыганом. И он пел, и пели девчонки. А когда он смолк, Файка опять пошла по кругу, и в подол её посыпались рубли, трёшки, полтинники.
- Не бросай нас, дядя Тима! – прижалась к цыгану Зойка.
- Вас?! О детки мои! Я лучше глаз себе вырву. Ты что? Зачем это? – Тимофей выгреб из Файкиного подола деньги, швырнул их под ноги и, взяв девчонок на руки, точно слепой, пошёл сквозь расступившуюся толпу.
- Тима! – окликнула одна из баб. – Спел бы ещё разок, а?
Регулировщики махали белыми палками, устанавливая на улице и на перекрёстках порядок. Кто установит порядок во взбаламученной душе человеческой?
А в переулках опять грустили «магирусы», «татры», «камазы», «уралы»... Им грезилось небо. Но у машин нет крыльев. Да в небе и без них полно всякой всячины: самолёты, спутники, вертолёты, летающие тарелки... Там нет места обыкновенным грузовикам. И потому они тоскливо гудят в переулках, жалуясь на судьбу. Димка сочувствовал им и сочувствовал попу, который, покачиваясь, прошёл мимо.
- Не верю! Не верю-ю! Не-ет его, не-ет, – басил разуверившийся священнослужитель и пьяно тряс косматою гривой.
Слушая его, люди посмеивались. Но не все. Иные задумывались.
Концерт для двенадцати гармошек с рожком
- Вот скворешня моя. А ввот скворушки, – вводя гостей в дом, сказал Гена.
«Скворушки», дочери Гены, числом двенадцать, все были на одно лицо: беленькие, с круглыми мордашками, и у всех у двенадцати в верхних зубах рединка.
- Скворушки-то все белые, – поразившись такому обилию дочерей, улыбнулся художник. Это ж надо: в наше-то время двенадцать детей! – Старшей лет, вероятно, шестнадцать, младшенькой – годика два. Все приветливые, все, как и отец, слегка заикаются.
- Супруга-то на работе? – осторожно осведомился Вениамин Петрович.
- В роддоме! Сына нам родила! – торжествующе оповестил Гена. – Сссы-ына!
- Генку! – уточнила младшая и звонко-звонко рассмеялась. Девочки постарше дружно подхватили её смех.
- Замечательно! – порадовался художник. – Поздравляю.
- А как же, конечно, замечательно! – поддержал его Семён Иванович. – Вишь, какие беляночки! Хорошо, когда их много! Но парня надо.
- Обязательно надо, – согласился Гена. – Я для него вон рожок изладил.
- Сперва гармошки свои покажи.
Гена повёл гостей в другую комнату. Это была скорее мастерская; по стеллажам и потолкам фигурки из дерева, из пластилина, из кости: олени, рыбины, а на коврике, вдоль стены, – двенадцать гармошек.
- Гармошки-матрёшки, – рассмеялся Семён Иванович. – Токо что сунуть одну в другую нельзя.
Гармони и впрямь напоминали матрёшек. Самая большая – величиной с баян, меньшая – не более спичечного коробка.
- А эта... играет? – недоверчиво спросил художник, прикасаясь к крохотной этой игрушке.
- Вссе, вссе играют, – залился смехом Гена. – Ну-ка, Светочка, сыграй дяде.
Маленькая девочка, взяв в руки гармошку, нажала на ней едва заметные клавиши, гармонь наполнила комнату серебряным звоном.
- Вы все вместе ему сыграйте.
- Да, пожалуйста, – попросил художник.
- Лладно... А на рожке вместо сына пока мне придётся, – согласился Гена, кивком велев дочерям взять гармошки.
Девочки, расстегнув застёжки на инструментах, послушно расселись на своих, тоже разных размеров, стульчиках.
- Глухой, неведомой тайгою... Лладно? – стараясь угодить гостям, спросил Гена и задал тон: – Три-четыре!
Девочки тотчас подхватили, а три, в середине, ещё и запели.
Гена самозабвенно подыгрывал на рожке, изредка наклоняя голову: мол, славно, детки, играете, славно!
Художник не утерпел и тихим, глубоким басом подпел женскому трио:
Сибирской дальней стороно-ой...
И в это время дверь раскрылась. Порог перескочили Файка-Зойка, за ними, улыбаясь, вошёл цыган.