- Нормально, – в тон ему отозвался Димка, хотя, честно говоря, ему здесь не нравилось. На реке было лучше.
- Шкет понимает, – одобрительно кивнул Шаламов и, опустив щиток, высек из швеллера тучу искр.
- Ты не решил ещё, Дим, кем станешь? – спросила мать, когда покинули территорию стройки.
- Не знаю, – растерянно пожал плечами Димка. – Пожалуй, биологом, – сказал, чуть помедлив, потому что знал: своим ответом огорчит мать. – Или лесничим.
- Вот как! Здесь тебе, значит, не понравилось?
- Здесь неплохо, конечно. Очистные, сварка и всё такое... Но в лесу и на реке лучше.
- Хм.
- Я же не виноват, мам. Сама говорила: выбирать надо по душе.
- Ну ладно, – Нина Ивановна пыхнула сигаретой, но тут же смяла её и кинула под ноги. – Всё это сантименты. Ты у меня ночуешь?
- Нет, мам. Ночью мы отплываем.
- Доберёшься или проводить?
- Вот ещё! Доберусь, конечно.
- Деньги нужны?
- У меня есть, – соврал Димка. У него оставалось три рубля, но просить не хотел. «Если понадобятся, – решил, – продам фотоаппарат».
Мать не стала его задерживать и долго и удивлённо смотрела вслед уходящему сыну.
«Вырос, самостоятельный стал... А я и не заметила. Надо будет домой наведаться».
Но домой не хотелось. Пожалуй, больше всего из-за педантичной и слишком воспитанной золовки, с которой давно шла тихая и безгласная война за Димку. «Войне-то конец. Мальчик определился», – Нина Ивановна вздохнула, улыбнулась чему-то и, крепко прикрыв за собою дверь, вошла в отдел. Тут было привычно и неуютно, хотя в отделе работали женщины. Они поначалу принесли из дома цветы, но Нина Ивановна приказала: «Убрать! Здесь не оранжерея». Цветы убрали. Унылая, подтекающая в углах комната стала ещё унылей. Но Нина Ивановна этих мелочей не замечала. Цветам и деревьям она предпочитала чертежи и графики. Музыке – треск счётных машин, приказы селектора. Всё это заменяло семью. Всё это составляло её счастье.
Связь времён
Город, стоявший на стрелке двух могучих рек – Иртыша и Тобола, казался островом. Да он и был, в сущности, островом. Века чтили его и боялись. Века несли отсюда команды по всей бескрайней Сибири. Рука стольного града Тобольска доставала до Тихого океана. Тоболяки плавали северными морями, слали экспедиции на Курилы и на Камчатку, ходили в Монголию и в Китай. Здесь бывали гости из Англии и Персии, из Швеции и Голландии. Здесь и теперь отовсюду гости, только город, бессчётно горевший, уже не тот. Потеряв своё былое политическое и торговое могущество, он стал заурядным рабочим городом. По земле снуют тысячи машин, в небе – тысячи мощных вертолётов и самолётов, реками плывут караваны судов. День и ночь Тобольск бодрствует, строится, рушится, принимает и отсылает грузы. А в теремке, в нижнем посаде, своя тихая светличная жизнь. У входа собрались театралы. Сегодня труппа здешнего театра даёт «Ричарда». Вениамин Петрович уговорил своих спутников задержаться до полуночи, и все отправились в театр.
- Вон там кабак был, – показал Семён Иванович и, что-то вспомнив, расхохотался. – Батька мой с его дедом, – он подтолкнул легонько Гену, сменившего валенки с галошами на остроносые туфли, – дружили, водой не разольёшь. Оба косторезы искусные были. И вот артель в печаль ударилась. Дед его, Афанасий, взял да помер. Понесли его, сердешного, хоронить. Пла-ачут! «А что, ребята, – говорит мой батька, – помянем Афоню?» – «Надо бы, надо бы! Добрый был человек! И медовуху пил знатно». Зашли в то самое кружало, раз да другой помянули... А гроб-то возле дверей оставили. Сперва сокрушались, рубахи на себе рвали, потом песни петь начали... Когда спохватились – покойного и след простыл. Гроб-то полиция увезла...
Был тихий, томный вечер. С Тобола натягивало влажным ветерком. У театра ветер смущённо смолкал, совался влажным носом в затейливые деревянные башенки, в цветные витражи, словно хотел проникнуть внутрь без билета. Его не пускали. Обидевшись, он улетел дальше, потом кружными путями вернулся к реке и снова бился о нарядные окна театра.
- тяжёлым оседающим басом рванул кто-то за углом, и скоро, качаясь, разумеется, не от ветра, оттуда выбрел поп-безбожник.
Низко взял, – проворчал он глухо. – Соловья верхами надо. Со-оловей мой, со-оловей... – поп неожиданно взмыл в такие теноровые выси, что люди, стоявшие у театра, оторопели. Однако верхний регистр его был не так хорош и чист, как нижний, и поп это понял и прекратил пение. – Ничо песенка, а? Земляк-то наш, Алябьевто, умел сочинять... А я петь умею! Умею или не умею? Ну-ка, раздвиньтесь! – поп властно отсёк от себя толпу, прочно установил тяжёлые ноги и очень низким красивым голосом начал: