Задумчивую философическую тишину ночи, изредка прерываемую спокойным дыхом реки да незвонкими дальними гудками судов, внезапно разорвал нечаянный всплеск. Это сорвался с обрыва Димка. Сорвался, заорал, перепугав взрослых. Тимофей ринулся его спасать, но, видя, что парнишка плывёт от берега и разбойно ухает, остановился. Зато кинулись следом Файка с Зойкой.
- Купаются, – пробормотал он. – Пусть... Это хорошо. Вода тёплая.
- Вот, Сёма, – наворковывал старый художник, – повезло мне напоследок. Тебя повидал.
- Тебе всегда везло, – насмешливо поддакнул Семён Иванович. – Можно сказать, самый везучий из людей.
- Ну да, ну точно, – простодушно согласился художник, не уловив мягкой, дружеской насмешки. И наверно, был прав. У каждого человека своя мера счастья. Ничья даже очень переполненная мера не заменит его, пусть щербатую, мерку. – Вот плыву, – продолжал философствовать Вениамин Петрович, – поперёк Сибири. Это разве не счастье?
- Тут я согласен, – понятливо подхватил Семён Иванович. – Это не всякому выпадает.
- Мне выпало, – горделиво подчеркнул Вениамин Петрович. – Поперёк всей Сибири, а?
- Тебе выпало, полчанин. Ну, прощаться давай? А то старушонка потеряла меня.
- Давай, Сёма, – с лёгкой грустью промолвил художник и, понизив голос до хриплого шепотка, добавил: – Больше-то, пожалуй, не увидимся?
- Разве что там, – улыбнулся Семён Иванович, указав в звёздное небо, откуда только что упала большая звезда. – А ты, Веня, всё ещё неженатый?
- Нет, Сёма, холостякую. Помнишь, рассказывал про одну женщину? Любил я её... И может, сейчас люблю.
- Она жива ещё?
- Жива. Муж умер.
- И ты едешь к ней, – Семён Иванович хмыкнул, но не рассмеялся, боясь ранить смехом товарища. Он жалостливо улыбнулся в темноте: «Вот чудак! Ничуть не изменился...». Однако подумалось о друге с нежностью. Ведь вот сохранил человек до самой старости детскую душу и юношескую любовь сохранил, пронеся её через годы, через войны, через всякие передряги. Такие люди редки, как самородки.
- Ага, к ней, – простовато подтвердил Вениамин Петрович, – скоро увижу.
- Не забудь на свадьбу позвать.
- Да что ты, Сёма! Какая свадьба! – замахал руками художник. – А как перевезу её – дам телеграмму.
Из реки выбрались и незаметно подкрались к Тимофею мокрые Файка-Зойка, потащили к воде. Он упирался для вида, потом в чём был прянул под накатившую волну. Вынырнув, услыхал гул мотора и чуть не угодил под быстро мчавшийся катер.
- Эй! – закричал рулевому. – У тебя что, глаза на затылке?
В катере сидели три старухи и раскормленный громоздкий мужик.
- Летучие голландцы пожаловали! – узнав Анфису Ивановну, закричал Димка.
- Ну вот, гросмутерши, – лениво, с гнусавинкой сказал рулевой, – доставил вас не рассыпамшись. Теперь куда?
- В ночлежку, – отозвалась властная высокая старуха, первой сходя на берег. – А, соседушка! – узнала она Вениамина Петровича. – Очень вовремя. Проводи-ка меня в гостиницу. Вишь, деньжонок опять наполола, – она тряхнула плотно набитой холщовой сумкой, велела спутницам пошевеливаться. – А ты, – приказала мужику, – свободен. Часиков в пять поутру будь здесь.
Катер, развернувшись, взревел и умчался. Старушки, охая, разминали кости. Анфиса Ивановна взяла художника под руку.
- Ему бы жениться на мне следовало, – попеняла она на соседа. – Тридцать лет живём рядом. Он холост, и я вдовствую.
- Вот ещё, – отстраняясь, брюзгливо проговорил Петрович. – Вовсе я не хочу на вас жениться.
- Знаю, знаю. Любовь у тебя, – рассмеялась старуха. – Пятьдесят лет её любишь. Приедешь, посмотришь, а там, как у Пушкина, Наина с клюкой.
- Сейчас я, – торопливо сказал художник. – Я только провожу их до гостиницы.
- Не траться, Веня, – предупредительно остановил его Семён Петрович. – Мы с Геной проводим. А вы плывите. Что времечко-то терять? Его мало осталось.