Она быстро-быстро зашевелила губами, лопоча невнятные, таинственные слова; шёпот знахарки – как ни серьёзен был миг – вынудил Димку улыбнуться. А старик всё так же лежал лицом к стене и не шевелился.
- Он жив? – чуть слышно спросил Димка.
Командорша, взглянув на него, свела суровые брови, но ничего не ответила.
- Не бормочите. Я в ваши наговоры не верю, – отчётливо проговорил художник, и командорша споткнулась.
- Потому что без трав, – помедлив, сказала. – Настой приготовлю – уснёшь.
- Вы лучше о политике мне почитайте. Без газет скучно.
- Тут старые. Может, найду что интересное, – робко предложил Димка и, взяв наугад первую попавшуюся газету, прочёл: – Вот очерк. Какой-то Кузьмин пишет.
- Кузьмин? Это имя встречал... Враль он, по-моему. Но пишет интересно. Читай.
- Постой, – остановила знахарка, распинывая ногами сор и бумагу. – Сперва жильё приведём в порядок. Ишь, захламили...
- Вы как дома, – проворчал Димка, следя за Анфисой Ивановной.
- Дома и есть. Медсестрой тут была. И на фронт отсюда призвали...
- Были на фронте? – Димка совсем не так представлял себе эту властную женщину. Хотя почему бы ей и не быть на фронте? Вон она какая бойкая!
- А ты думал, всю жизнь травой торговала? Нет, парничок, и на мою долю горьких цветов досталось.
«Ещё одно открытие! – дивился художник, – всё более поражаясь этой удивительной женщине. – Столько лет жил рядом и не знал».
- Как же вы... – начал он застенчиво, но лицо исказилось от боли, и мысль его, обидная для Анфисы Ивановны, осталась недоконченной.
- До торговли-то опустилась? – с незлой усмешкой довела женщина. – Я ведь денег-то не прошу... Просто лечу... А люди пишут со всех сторон, Христом-богом молят: помоги... Вышли травки от того-то или от этого... И сами шлют или приносят деньги. Я помогаю чем могу. И трачусь, конечно, много: на сборы, на бензин... Вон катер купила. Такси нанимаю... Мне самой много ли надо? Солить деньги не собираюсь. Ворочусь домой – сдам государству... Ты мне водички, парничок, принеси...
Димка отыскал в сенцах старое заржавленное ведёрко и нехотя зашагал к колодцу.
Откинув тяжёлую крышку, заглянул вниз. Оттуда затхло пахнуло. На полуистлевшем срубе росли коричневые склизкие грибы, ползали какие-то жуки и белые черви. Димка с отвращением захлопнул притвор, побежал к реке. Вода июньская была свежа. Непросохшая одежонка студила тело. Да ещё ветерок дунул, и кожа взялась пупырышками. Зато он комаров угнал, и Димка побегал на полянке, погрелся, прежде чем войти в дом. Нарвав охапку белых и жёлтых лилий, парнишка сунул их прямо в ведро, чтоб не завяли, а сам дал кружок, чтоб разогнать кровь. Вынырнув из-за куста, едва не сбил Ваню. Тот с выпученными белыми глазами ломился через болотину; где-то по дороге, в няше, что ли, потерял правый сапог. Увидев Димку, заверещал, замахал руками и кинулся прочь, опрокинув ведро.
- Сбесился, что ли?
Рулевой не отзывался, улепётывал, ломая кусты, разбрызгивая грязь.
- Там с Ваней что-то... – поставив на лавку воду, Димка отыскал в сенях лагушку и сунул в неё нарванные лилии. – По-моему, не в себе.
- Может, белены нанюхался, – равнодушно отозвалась Анфиса Ивановна, выметая из избы мусор.
Бег на длинную дистанцию
Ох и чесал Ваня по лесу! Словно пятки ему наскипидарили. Он никогда так не бегал. Даже в армии. Впрочем, в армии он вообще не бегал. Он возил генерала, и, стало быть, подошвы не протирал, как строевые солдаты. Обязанности его были просты: подать вовремя автомобиль. Однажды он этого не сделал, потому что катался по городу со знакомой связисткой...
Утром следующего дня за рулём сидел другой солдат, а Ваня сидел на гауптвахте. После отсидки его назначили каптенармусом. Тоже служба непыльная, пожалуй, даже более приятная. Правда, шику поменьше, зато сам себе хозяин. Кто-то занимается шагистикой, зубрит уставы, а Ваня выдаёт сапоги да портянки. И служба идёт. На фото, посланном матери, Ваня вышел бравым солдатом. Только одно снимок портило: на воротник свисали толстые щёки... от недоедания, возможно, от недосыпания.
Есть ему хотелось всегда. Спать тоже. Спать мог сколько угодно, днём и ночью, – такая должность. А вот с едой поначалу было сложней. Но Ваня оказался солдатом находчивым: подарил повару кожаный ремень, хромачи и перчатки. Жизнь потекла медовая! Ни хлопот, ни забот вплоть до самого увольнения. Сумел даже в отпуске побывать. Та самая связистка организовала телеграмму, извещавшую о смерти отца. Отец действительно умер года за три до этого. Тем не менее Ваня выехал «на похороны». Ротный писарь дал отпускные. Друг-повар нажарил на дорогу котлет, а парни из первого взвода, отличившегося на стрельбах, одолжили значки «Мастер спорта» и «Отличный артиллерист». Ваня на всякий случай снялся ещё и у пушки, хотя стрелять ему не приходилось. Да и штангу ни разу не поднимал.