- Чем болен-то? Отчего?
- Ну, нет знаю. Со страху, наверно. Тут медведь бродит, – сказал бригадир, насмешив диспетчера. Сказал вроде бы правду, а вышла глупость. – Нет, я серьёзно, – заспешил он, потом соврал: – Двустороннее воспаление лёгких. Ясно? Ну вот, жди, – бригадир заглянул в посеревшее Ванино лицо, потянув носом, брезгливо сморщился, выскочил на улицу.
Запахи сибирского разнотравья, скрытого в ближайшей чаще, растревожили кукушку. Запричитала птаха о нескладной жизни своей, а голос её заглушил звон кувалды. Зашипела сварка, под навесом бурчал дизель. Если бы не было этих звуков, доносившихся и до бедного Вани, то он услышал бы одуряюще плотную тишину. Услышал бы, как падает на серебряную крышу насосной жёлтая пыльца высоко поднявшегося солнца. Плещется старица, оцепившая островок, бормочет листва, и чему-то смеются весёлые братья-монтажники.
К обеду монтажники собрались в столовке.
- О, тут новичок! Откуда?
Ваня слабо шевельнул указательным пальцем, не отозвался. Бригадир виновато посмотрел на товарищей:
- Через брод перемахнул... Откуда – не говорит.
- Ладно, подождём. Авось разговорится.
Но и вечером, когда уселись подле телевизора, Ваня молчал.
Пел Штоколов, и потому работу бросили раньше. Этого певца в бригаде почитали. Вон, рослый и медвежковатый, выпятив мощную грудь, откашлялся, хитровато сощурил небольшие глаза. Грянул рояль, и огромный, похожий на грузчика мужик запел тепло и задумчиво:
Незвонко, скорбно текла задумчивая песнь. Лица монтажников, обветренные, шершавые, смягчились и стали значительны. Это про них, про их немеркнущую любовь пел великий артист. Где-то там, на Большой земле, остались их жёны и невесты. Сознание, что есть они и что ждут, делает жизнь на островке терпимой. Оно да плечи товарищей, которые поддержат в трудную минуту.
- Хорошо! – прошептал бригадир, когда романс кончился, и общий приглушённый вздох был похвалой певцу.
А Ваня молчал и дивился: «Вот люди! Живут, всем довольны. Неужто они не притворяются? Чо хорошего в такой неустроенной собачьей жизни?».
Была полночь, а солнце где-то за лесом ещё светило. Над лесом, большая и важная, красовалась луна. Она являла себя как неоценимый дар, как невиданное благодеяние, хотя... рядом было солнце.
Штоколов ещё пел, а бригадир, собравшись позоревать, завалился на верхнюю койку. Однако под голос этот ему не спалось.
- Ну как, болящий? Ещё дышишь? – склонился он сверху и, вспомнив, захохотал: – Как ты через протоку-то сиганул! Там, поди, метров семь или восемь...
- Ну? – не поверили монтажники, жившие в этом же вагончике, – точно через протоку?
- Своими глазами видел... Скажи – не поверил бы... Видел.
Вагончик стоял на самом берегу. Из окна в старицу свесились два удилища. Левое выгнулось.
- Эй, болящий! Тяни, – закричал бригадир. Ваня не пошевелился. С соседней койки спрыгнул молоденький, в рыжих космах, парнишка, и на полу забился крупный подъязок.
- Порядок. Пор-рядочек! Ещё штук пять-семь – и завтра уха будет. – Сняв рыбину, снова закинул леску, а через минуту храпел.
- На голос пришёл... Романс понравился... – усмехнулся бригадир. – Эй, а ты случайно не поёшь?
Ваня возится. Ваня тоскует. Ваня с нетерпением ждёт вертолёта.
Эти люди не нравятся Ване. С ними он чувствует себя как оплёванный. И хочется скорей убежать отсюда, как бежал когда-то из родной деревни. И если б не пугал путь, который одолел со страху в один приём, Ваня ушёл бы сейчас, ночью. Может, взять ружьишко у бригадира? Нет, он спит вполглаза. Ружьё висит над головой... Висело! Где бригадир-то? Вот змей долгий! Когда он из вагончика ускользнул? За старицей слышны выстрелы.
«Дорвался, убивец! А я вот сроду ни единой пташки не застрелил!» – Ваня ядовито харкнул в кулак смешком, обнаружив порок в человеке – охотничью страсть. Если б он побольше читал, то вспомнил бы многих достойных людей, бывших при жизни заядлыми охотниками. Но Ване не хочется вспоминать. Да и вспоминать, признаться, нечего, кроме бесконечного кружения по болоту.
Вот он лежит и ухмыляется, одолев ужас, налетевший как смерч: «А вот попробовал бы он один на один с медведем. Да ещё без ружья, как я, к примеру. Поглядел бы я на него. Ох-хот-ник!»
Ваня переосмыслил своё поведение в лесу, осознал свою истинную роль на земле и зауважал себя крупно. Он уедет когда-нибудь на юг, в страну Лимонию, и будет рассказывать там о единоборстве с медведем. Тамошние доверчивые люди воздадут ему должное. Они подыщут ему такое дело, где ничего делать не понадобится.