- Только бы успеть... передать бы... – думал отрывисто, изо всех сил стараясь припомнить, что именно нужно успеть и кому передать.
- Скоро вертолет исправят... Вас доставят в больницу, – утешал его Вася. – Потерпите немножко!
- Туда... к Вере, – вспомнил наконец художник и облегчённо улыбнулся. – Туда, пожа... пожалуйста.
Вася не понял, чего он хочет, и стал допытываться, кто такая Вера, к которой хочет умирающий. Он слишком громко допытывался: его услыхала Анфиса Ивановна, пошла, чтоб вытурить, но в это время двинулся плод.
Высказав последнее свое пожелание, Петрович закрыл глаза. С этого мгновения до самой кончины он ясно сознавал себя, мог размышлять и пользовался этой последней возможностью... Боль или смилостивилась над ним и утихла, или онемело уставшее от неё тело, как говорят, притерпелось.
А Вася разрывался, то приникал к двери, где слышались мучительные стоны роженицы, то подсаживался к художнику и утешал его, едва ли сам вникая в смысл утешений.
- А может, поплывёте? Тут баржа на приколе...
- Туда... к Вере, – повторил художник, не открывая глаз. Услыхав слабенький писк в горнице, улыбнулся. Вася, выпучив глаза, метнулся в сенки и заорал:
- Человек родился! Эй! Слышите? Чело-ове-ек! – его не поняли, потому что не слышали. Но вот вертолёт заглох, и Анфиса Ивановна торжествующе оповестила:
- Парень!
- Ай да Тидне! – пробасил Яков Иванович. – Не подвела!
А Вася, опомнившись, спохватился:
- Старик-то, художник-то... какую-то Веру зовёт. Кто здесь Вера?
- Вера там, – пояснил ему Димка, показав на юг, вверх по течению. – Вера Сергеевна. Он хочет, наверно, проститься. Тима, отвези его, а?
Цыган, выпачканный мазутом, непонимающе глянул на него и отвернулся. Для него никто, кроме Наташи и вертолёта, сейчас не существовал.
- Слышишь, Тима? Вениамин Петрович умирает... Отвези его на своей барже! – не отставал Димка.
- Видишь, я занят. Вот подниму вертолёт, тогда...
- Тогда будет поздно! Предатель ты! – закричал на него Димка, затопал ногами. – Все вы предатели!
- Не плачь, мальчик! – успокоила Наташа. Если вертолёт взлетит, мы немедленно доставим твоего друга...
- А пока вон тот... Эй, как тебя? – позвал Тимофей неприкаянно бродившего по селу Ваню. – Ты, голландец! Садись на мою посудину!
- Как? – не понял его Ваня. Он вообще с некоторых пор понимал людей с трудом.
- А вот так, ножками! – Тимофей взял его на руки, забросил на палубу. – Отвезёшь Петровича, куда он скажет. Понял?
- А потом? Куда эту баржу?
- Можешь забрать себе. Или пустить по течению. Мне всё равно.
Цыган снова занялся ремонтом, а журналист, Яков Иванович и знахарка перенесли художника на баржу.
- Петрович, – сказал цыган, испытывая угрызения совести. – Ты уж прости, что я не еду. Вот эта бандура сломалась. Если сделаю – догоню тебя. Уговор?
Художник моргнул, соглашаясь, но мысленно возразил: «Не догонишь, Тима. Я знаю, что не догонишь...». Смерти он не боялся, но о непрожитых днях жалел. А более всего о том, чего не увидел. Мир велик и прекрасен, а старый художник видел лишь краешек его, не успев заглянуть в самую сердцевину. Где она, сердцевина? Может, там, за лесным окоёмом, – где бушует сейчас пожар, где Тэмня и куда должен лететь вертолёт? А может, здесь как раз сердцевина? Или – начало начал?
Человек вот родился. Ещё не имеющий имени маленький человек. И человек шестидесяти семи лет от роду, носивший имя Вениамин – сын десницы, собрался в мир иной, неведомый. Никто оттуда не может сказать, хорош он или плох. И потому не нужно бояться и сокрушать и без того отстукивающее последние удары сердце.
Всё свершается вовремя. Со всхлипом сосёт материнскую грудь младенец, с хрипом дышит старик. Ему тяжело, а губы раздвигает улыбка. Я славно жил, был счастлив. На закате встретил юношескую любовь свою, замечательных людей встретил. Наконец, видел незаходящее, бессмертное солнце, шептал ему тайные слова благодарности за подаренное волшебство – жизнь, за землю, краше которой, родней которой не бывало и уж не будет. Земля эта вбирала меня в себя, когда над головою густо, как июньские комары, свистели осколки и пули. Матерински хранила меня от них. Она и теперь меня приютит, одинокого, в сущности, бесприютного и безродного. И может, Вера Сергеевна, моя милая Верочка придёт к моему последнему жилищу, посидит на могилке, повздыхает, а потом и сама ляжет рядом. Хороша, полна была жизнь. Благодарю её за это!..
- Дима, – просит художник. – А ты с ними. Ладно?
Он не хочет, чтоб мальчишка видел его кончину. Ему ещё рано знать об этом.