профессионалам — впоследствии я по рассказам узнал, каким мучением для
дирижера и всего оркестра бывала каждая запись Бернеса. Он записывался, прослушивал записанное, повторял заново, снова прослушивал — и так по многу
раз, пока с кисловатой миной не до конца удовлетворенного человека не
соглашался: ладно, мол, теперь более или менее приемлемо.. Когда мне
рассказали об этом, я вспомнил давний разговор на съемках.
Капризы?
Нет. Требовательность!
* * *
Люди искусства — во всяком случае, подавляющее их большинство —
традиционно далеки от техники. Оно, наверное, и естественно: в условиях
пресловутого «информационного взрыва» человека просто не хватает на то, чтобы интересоваться всем.
Однако и это правило — как всякое уважающее себя правило — знает
исключения.
Одним из таких исключений был Бернес. Его отличал интерес к технике, в
среде так называемой творческой интеллигенции соврешенно необычный.
Интерес подлинный и какой-то до дотошности конкретный.
Впервые я столкнулся с этой стороной его натуры на тех же, уже не раз
упоминавшихся мной съемках фильма «Цель его жизни», где мне довелось, кроме выполнения функций консультанта, довольно много летать для воздушных
съемок самому.
Полеты наши происходили с того же аэродрома, на котором снималась вся
наземная натура фильма. И подобно тому, как активно «болели» за актеров
летчики, механики и прочая аэродромная братия, всегда толкавшаяся вокруг
площадки, на которой «снималось кино», точно так же — как бы поменявшись
местами —
507
заинтересованно следила вся съемочная группа за тем, как собирались в полет, улетали, прилетали обратно В. Комаров, В. Мухин, Н. Нуждин, Г. Тегин, Д.
Пикуленко, Л. Фоменко, автор этих строк и другие летчики — участники съемок
в воздухе. Да и не только следили: исполнитель главной роли в фильме Всеволод
Сафонов, например, так долго ходил вокруг меня с душераздирающе жалобным
видом и приводил в подкрепление своих просьб столь неотразимо убедительные
доводы («Надо же вживаться в образ моего героя!»), что в один прекрасный день
— сердце не камень — я не выдержал и взял его с собой в полет на двухместном
тренировочном истребителе (что дало мне возможность впоследствии во
всеуслышание объяснять отличное исполнение Сафоновым роли летчика
Кострова прежде всего впечатлениями, полученными им в этом нашем
совместном полете).
Так вот, однажды я собирался в воздух на реактивном МиГ-15 — том самом, в кабину которого несколькими днями раньше столь картинно взбирался
отважный летчик Ануфриев. Я устроился поудобнее в пилотском кресле, подогнал привязные ремни и уже принялся — как положено, слева направо — за
осмотр приборов и всего оборудования кабины, когда к самолету подошел
Бернес. Он заглянул внутрь машины и явно хотел что-то спросить, однако на мое:
«Слушаю вас, Марк Наумович», — быстро ответил: «Нет, нет. . Потом».
(Оказалось, он и это понимает: не надо отвлекать готовящегося к полету
летчика посторонними разговорами.)
Летал я, наверное, минут сорок, но, приземлившись и зарулив на стоянку, обнаружил терпеливо ожидавшего меня там Бернеса. И, выключив двигатель, понял, что заключалось в обещанном им «потом»!
Бернес задавал вопросы.
Задавал не выборочно: что это, мол, за прибор или для чего нужна эта ручка?
Он с дотошностью курсанта авиационного училища прочесывал всю кабину, не
пропуская ни единого крохотного тумблера, ни самой малой контрольной
лампочки.
И реакция его на обилие оборудования, окружающего летчика в современном
самолете, была непривычная. Он не задал тривиального вопроса: «Как это вы
успеваете смотреть за всеми этими приборами?» Нет,
508
Бернес заметил другое — наверное, действительно самое поразительное:
— Надо же было все это придумать!
Творческое начало в каждом деле — вот что он видел в первую очередь.
То самое творческое начало, без которого не бывает ни настоящего актера, ни
писателя, ни конструктора, ни летчика. То самое творческое начало, которым так
богато были одарены многие, многие незаурядные люди, встреченные мной в