жизни.
У ТЕТИ НА ИМЕНИНАХ
— Мы с вами определенно где-то встречались, — сказал Андроников. — Не
могу вспомнить, где именно, но помню, было это в домашней, уютной
обстановке. Знаете, что-то типа «у тети на именинах».
С этих слов начался наш разговор. Дело было в один из тех холодных зимних
вечеров, когда особенно тянет к теплу, уюту, общению с друзьями. Самые
трудные годы войны были уже позади. Мы собрались у Татьяны Стрешневой —
жены моего погибшего на войне школьного товарища, журналиста и поэта
Леонида Кацнельсона — в большом сером доме в Глинищевском переулке (ныне
улица Немировича-Данченко), населенном артистами, режиссерами, музыкантами и прочими представителями разного рода изящных искусств.
Строго говоря, хозяйкой дома Татьяна Валерьевна могла именоваться лишь
условно. Квартира, в которую мы пришли, принадлежала не ей, а ее
находившимся в отъезде друзьям.
Зима в тот год выдалась холодная. Впрочем, может быть, она только казалась
такой холодной потому, что топили еще далеко не всюду, и притом более чем
экономно,—городское хозяйство жило отнюдь не по нормам мирного времени. И
многие жители насквозь промерзших московских квартир норовили обогреться у
509
знакомых, которым в этом смысле повезло хоть не намного больше.
Квартира, где мы собрались, была, что называется, авантажная: с высокими
потолками, множеством фотографий на стенах, пухлой мебелью, тяжелыми
оконными портьерами. Но все эти подробности тогда ни на кого особого
впечатления не производили — за прошедшие годы жизнь заставила людей
приблизиться к познанию истинной меры вещей, отойти от которого они еще не
успели. Бог с ней, с обстановкой. Главное — было бы более или менее тепло.
Излагая программу предстоящего вечера, Татьяна начала с упоминания о
ржаном пироге — одном из яств, которыми в то не очень сытое, карточное время
изобретательные московские хозяйки потчевали своих гостей. Означенный пирог
представлял собой ломти нормального черного хлеба, поджаренные на
растительном масле. И я прошу читателя не относиться к этой расшифровке
пренебрежительно: «Скажите, мол, какой деликатес — поджаренный хлеб!» По
тому времени это был пир.
Упомянув, таким образом, об ожидающей нас пище телесной, Татьяна
перешла к пище духовной:
— Приходи. . будут интересные люди. Андроников будет. Ты ведь знаешь
Андроникова?
Еще бы мне не знать Ираклия Андроникова!
В последние предвоенные годы трудно было назвать что-нибудь более
популярное у московской публики, чем его устные рассказы. Сейчас эта
популярность стала традиционной, беспроигрышно надежной, я бы сказал —
классической. Но и молодой Андроников не имел оснований обижаться на
московскую публику: его уникальное дарование она оценила сразу и в полной
мере.Впервые меня повел на его выступление Дмитрий Александрович Кошиц —
летчик, планерист, испытатель едва ли не всех существовавших советских
автожиров (был в свое время, до появления вертолетов, такой винтокрылый
летательный аппарат). Кроме своих незаурядных летных заслуг и качеств Кошиц
был известен и любим коллегами как веселый, заводной, преисполненный
доброго юмора человек. На традиционных тушинских воздушных парадах в День
авиации он был бессменным, как сказали бы сейчас, радиокомментатором. И его
свободные (тут уж «по бумажке» не проч-
510
тешь!), смешные и в то же время очень информативные конферансы украшали
парад, пожалуй, не в меньшей мере, чем искусство работавших в воздухе
пилотов, планеристов и парашютистов. Так что если кто-нибудь надумает писать
историю отечественного радиорепортажа, то начинать ее придется с нашего
авиационного конферансье Дмитрия Кошица.
Не было в авиации человека, который не знал бы сочиненного в шутку — а
может быть, и не совсем в шутку — двустишия:
А что касается до Кошица,
То Кошиц никогда не укокошится.
К несчастью, стихи эти не оказались пророческими: до конца войны Дмитрий
Александрович не дожил...
Вот этот-то человек в один прекрасный день и спросил меня: