— Ты слышал Ираклия Андроникова?
И, узнав, что нет, не слышал, в тот же вечер потащил меня на улицу Герцена, в клуб Московского университета.
Даже если бы я был способен описать своими словами, как рассказывает
Андроников (а я на это решительно не способен!), то, к счастью, никакой
надобности в таком описании нет: сейчас, отчасти благодаря телевидению, его
аудитория расширилась безгранично. Хотя мне кажется, что телевизионный, записанный на пленке Андроников чем-то неуловимо отличается от Андроникова
«живого». Наверное, тем самым, из-за чего в наш век кино и телевидения
продолжает жить и здравствовать театр..
Помню, в тот вечер, когда Кошиц привел меня на его концерт, Ираклий
Луарсабович рассказывал, как очутился «в первый раз на эстраде». На меня этот
рассказ произвел особое впечатление еще и потому, что несколькими годами
раньше мне довелось самому слышать ленинградского музыковеда
Соллертинского, о котором идет речь в этом рассказе. Правда, попал я на
выступление Соллертинского совершенно случайно, ибо в юности, к сожалению, был достаточно далек от музыки, как, впрочем, и от большей части других
составляющих человеческой культуры, за исключением заполнившей меня
целиком авиации. Но— случайно ли или не случайно — вступительное слово
Соллертинско-
511
го перед каким-то концертом в Ленинградской филармонии я выслушал.
Так вот, в исполнении Андроникова, при всей его пародийности, Соллертинский показался мне, если можно так выразиться, еще более
Соллертинским, чем в своем собственном исполнении.
. .Потом я не раз слушал Андроникова. Старался не пропустить ни одного его
приезда в Москву. Не без некоторого удивления обнаружил, что при
многократных повторных прослушиваниях одного и того же рассказа интерес к
нему не испаряется, как этого вроде следовало бы ожидать, а, напротив, усиливается. Наверное, одна из причин этого неожиданного явления заключается
в том, что Андроников каждый раз рассказывал чуть-чуть по-новому (в отличие
от великого трагика Сальвини, который, по свидетельству Остужева, переданному нам тем же Андрониковым, этого делать не умел). Словом, я быстро
стал верным поклонником дарования Ираклия Луарсабовича.
Но случая познакомиться с ним все как-то не представлялось — да, в
сущности, и не должно было представиться: очень уж на разных, нигде не
пересекающихся жизненных орбитах мы с ним вращались.
И вдруг, пожалуйста, — вот он, такой случай: «Приходи. Будет
Андроников».
* * *
Пришел я в тот вечер после всех — долго добирался со своего аэродрома в
Москву, на Глинищевский переулок.
Раздеваясь в передней, я потянул носом и убедился, что по части ржаного
пирога все выданные мне авансы полностью выполнены. А в это время
Андроников — мне потом рассказали об этом другие гости, — услышав, как я
здороваюсь с хозяйкой, насторожился и решительно сказал:
— Кто это пришел? Я откуда-то знаю его голос.
И минутой позже, когда нас знакомили, произнес те самые слова, с которых я
начал свой рассказ:
— Мы с вами определенно где-то встречались. Я уже слышал ваш голос. Не
могу вспомнить, где именно, но помню, было это в домашней, уютной
обстановке. Знаете, что-то типа «у тети на именинах».
— Нет, — ответил я. — К сожалению, нет. То есть я-то вас слышал. Много
раз, и всегда с большим удо-
512
вольствием. Но только с эстрады.. А так вот, в жизни, — нет. .
Заждавшаяся по моей вине компания дружно навалилась на угощение: знаменитый пирог, а также некий малопрозрачный напиток, основу которого, по
всей видимости, составлял спирт, в чем, однако, непосредственно убедиться было
нелегко из-за множества входящих в состав означенного напитка примесей с
присущими каждой из них ароматами. Закусив и согревшись, все пришли в
отличное настроение.
Андроников в тот вечер был, что называется, в ударе. Он много и интересно
рассказывал. И даже пел: вместе с поэтом-сатириком А. М. Арго они в два голоса
пропели несколько больших кусков одной из симфоний композитора Малера, до
того времени мне, увы, совсем неизвестного.