— Ну ладно, я пойду-побегу, — прерывал действо Макарон, собираясь за очередной нормой. На чужбине он рекомендовал употреблять «отвертку» в щадящем режиме — бутылка водки на пакет цитрусового нектара.
— И бросай ты свою дурацкую диссертацию! Неужели она тебе не опостылела? — вербовал аксакала Орехов. — Переезжай к нам. Золотых гор не обещаем, как Артур Галке, но подходящую работенку подыщем.
— Надо подумать.
— И думать нечего. Без тебя мы тычемся тут, как без анализов. А потом за плохое поведение мы поставили Фоминату двойку.
— Вот ты все говоришь: Фоминат, Фоминат! Кто такой Фоминат? отчаялся узнать главное Макарон.
— Экономно это понятие обозначается как сволочь, — прибегнул Орехов к толковому словарю. — Но нас выручил. Поэтому никаких претензий.
В завершение встречи в верхах Орехов с Макароном набрались пива под селедку, напустили полную комнату бензольных колец и пролежали сутки в агрессивной среде. По истечении времени в комнате было обнаружено два туловища. При них находились личные вещи усопших. Лежащие навзничь, товарищи были настолько высказанными, что Варшавский с Артамоновым не могли придумать, как приступить к реанимации.
— Да у них тут целый газоносный бассейн! — перекрыл нос Варшавский.
— Орехова точно не поднять — спит, как рельс. Когда не пьет человек, а напьется — обрубок! — плюнул Артамонов, развеивая бытовую завесу.
— Их надо отправлять на горно-обогатительный комбинат. Другого способа я не вижу, — предложил Артур.
— Развели, понимаешь ли, бытие! — запускал скандал Артамонов.
— Ну хорошо, — вдруг заговорил Макарон, тщетно усаживаясь а позу лотоса, — я к вам приеду. Насовсем.
— Он приедет, — подтвердил Орехов, пытаясь приподняться на локтях. Я его уболтал.
— А что ему здесь делать? — спросил Варшавский и, пособив Макарону сесть на стул, начал хулить тенденцию соратников: — Юристов набрали, а чем заниматься дальше, никто не знает! — выпалил он, исследуя будто лунную поверхность только что вынутый из кратера палец.
— Все очень просто, пятачок, — исторг Орехов горючие пары. — Берем минимальную конфигурацию…
— И выпускаем газету, — продолжил Артамонов.
— Вы сойдете с ума, — предрек Макарон. — Затевать нынче свое издание — такая головная боль! — он достал из-под кровати припасенную специально для пробуждения бутылку сидра. — Между тем в пустыне Каракумы существует крутой способ выращивать арбузы. Надрезают стебель саксаула, расщепляют его и вставляют в расселину семечко арбуза. И саксаул начинает качать своим сорокаметровым корнем-насосом влагу для паразита. Арбуз вырастает огромный, как кубометр! Артамонов не даст соврать.
— Не дам, — подтвердил Артамонов.
На бутылке сидра Макарон смог лишь приблизительно показать, как корень цедит жидкость сквозь толщу песка.
— Поэтому будет сподручнее, если присосаться к существующей газете и провернуть дело изнутри, — продолжил Макарон. — А демократия пусть пока сгущается, пусть нагуливает жир. — Идея через арбуз была высказана настолько развернуто и метафорично, что с Макароном согласились все, и даже стоявшая в дверях Галка. Чтобы возразить ему вот так же широко и размашисто, а главное — образно, нужно было как минимум на час отложить поход в «Старый чикен», на что никто не отважился.
— Правильно! — поддержал Орехов. — Предложим газетам компьютерные услуги. Может, кто и клюнет.
— Вот это разговор! — присоединился к нему Артамонов. — Что бы мы без тебя делали, аксакал?!
— И главное, господа, — подвел черту Макарон, — нас не должно покидать чувство локтя, — и, передернув желваками, поставил точку: Чувство локтя в собственном горле!
Глава 5. ПОПЫТКИ ЗАКРЕПИТЬСЯ НА ИНФОРМАЦИОННОМ ПРОСТРАНСТВЕ
Исследование газетных территорий проводилось методом исчерпывания. Начали с самого крупного издания — партийной газеты «Губернская правда».
В разгар исторических катаклизмов, когда страна утопала в путчах и народ жаждал информации, редактор «Губернской правды» Асбест Валерьянович Шимингуэй начинал писать рубленым боргесом о тереблении льна в Андреанаполисе и еловых балансах Максатихи, а по выходным соблюдал по науке трехпольного земледелия три дачных участка — под озимые, яровые и под пар.
В написании текстов Асбест Валерьянович слыл не новичком. Его перу принадлежало сочинение «Аптека на грядке». На авантитуле книги было указано, что копирайт по наследству не передается. Из произведения не вытекало, кому в своих фитонабросках автор импонирует больше — себе или грядкам. Своим именем Шимингуэй был обязан станции Асбест Свердловской области, где был произведен на свет старшиной линейной службы и дежурной по вокзалу. Прорезавшиеся сначала молочные — после ШРМ, а потом и настоящие — после ВПШ — литературные наклонности Асбеста Валерьяновича Шимина спровоцировали нарост на конце first name, с которым фамилия зазвучала краше — Шимингуэй.
Асбест Валерьянович считал себя естествоиспытателем. Таскался по еланям, любил поторчать по делу на кочке среди топей, пока не снимут спасатели.
По молодости Шимингуэй придумал неплохой ход — предложил возродить газету, выпуск которой был прерван в годы репрессий. Идея попала в жилу всякого рода реабилитации были в большом популяре. Газета получилась патриархальной, в ней публиковались постановления и решения.
Ренталловцы долго не могли выловить Асбеста Валериановича. То он был на сессии Верховного Совета, то на охоте. Как-то раз, ожидая его, Артамонов, Орехов и Варшавский курили на крыльце Дома печати. В компанию, под дымок не будет ли у вас папироски? а спичек? а сколько времени? — втесался некто Неудобин, предпенсионного возраста человек в подпоясанной косоворотке навыпуск. Мученики слова разговорились: то да се, трали-вали пассатижи. Выяснилось, что Неудобин — бывший работник «Губернской правды».
— Ха! — сказал Орехов.
— Вот, сужусь с ними, — поведал о себе Неудобин, кивнув головой на окна редакции. — А вы что, на практику?
— Вроде того. Асбеста Валериановича не можем отсканировать. То он отпуск догуливает, то в творческой командировке в Андреанаполисе, признался Орехов.
— Ни в какой он не в командировке! На месте он…
— Секретарша говорит, что нет.
— А вы подойдите под окна. Если доносятся переливы, значит, на месте. Его любимое занятие — запереться в кабинете и наяривать на баяне.
— Просто так, без свадьбы?
— Вот именно. А зачем вы его вылавливаете? Там есть замша — Ужакова, — подсказал самозваный маклак Неудобин. — Ольга Робертовна. Переговорите с ней. Кстати, на нее я тоже в суд подал.
— Хотелось бы потолковать с первым лицом, — сказал Артамонов. — На базе газеты мы намерены создать нечто современное, компьютеры поставить, объяснил он тонкости момента.
— Вы что, с ума сошли?! В этот гадюшник компьютеры!
Неудобин разнервничался и, как семечки, стал закидывать в себя таблетки. Потом увлек компанию в скверик и, поглядывая на окна, начал живо насаждать почти детективную эклогу:
— Вот они в показаниях пишут, что вор был свой. То есть Неудобин. Представляете! Какая наглость! Я работал при пяти редакторах! Все таланты. И только последний — выродок! Неудобин был вынужден уйти из редакции ошельмованным! — Рассказчик говорил о себе в третьем лице. — А в редакции, как до его ухода, так и после, продолжались кражи-пропажи. Ужакова посеяла сапоги, у Жеребятьевой увели кошелек. Да, я занимал один с ней кабинет. Но ведь мог кто-то зайти в кабинет, кроме меня! В редакции всегда полно проходимцев — Центр занятости на одном этаже. Неудобин обеспеченный человек, работал на Колыме! Кстати, о птичках. Их не удивляет тот факт, что человек, знающий из книг, что отпечатки пальцев остаются на гладких предметах — стекле, полированной мебели, — вдруг заявляет, что отпечатки могут быть обнаружены на кошельке из шершавой кожи! Я давно заметил двойную игру Жеребятьевой и лицемерное поведение Ужаковой.