По столь изысканным фамилиям — Ужакова, Жеребятьева — можно было решить, что на первых попавшихся слушателях обкатывается крутая современная пьеса-багатель, где характеры обусловлены не только именами дегероизированных персонажей, но и псевдонимом автора.
— Мне раскрылся авантюрный характер Асбеста, — продолжал Неудобин свое сказание, чувствуя, что попал в жилу. Похоже, эта повесть доселе не зачитывалась в один присест. — Асбест с ложным восторгом замечал в разговоре со мной: какой богатый опыт! таких людей надо беречь! А сам обратился в милицию. Будучи уверенным в бесполезности операции, я открыто заявил: не удивляйтесь, если на кошельке обнаружат мои отпечатки! Дело в том, что Неудобин обладает сложным характером. В силу сложности жизненного пути. До журналиста кем он только не работал: музыкантом, в театре кукол, инспектором роно в Сибири. Давайте будем правдивыми до мелочей — никто никогда не обращался в милицию с просьбой провести обыск на квартире Неудобина… Я сам настоял. Меня возмутила наглость, с которой Ужакова взялась руководить сыском… по телефону! Следователь, осмотрев квартиру, сказал: столько не наворовать! Я взял справку из милиции, что ни в чем не виноват, и подал в суд на Жеребятьеву и Ужакову. Кто-то купил говядину, а в холодильнике оказалась требуха… коллектив был вовлечен в интриги. Все говорили: Ужакова доведет дело до смертельной травли! Вы не знаете Ольгу Робертовну! Третьи молчали: поживем — увидим. Далее события развивались на дачных участках. Обратите внимание — Ольга Робертовна видела, как Неудобин сорвал с грядки Асбеста… морковку. И съел ее, не помыв. Вдумайтесь, сколько смысла — Неудобин ворует у самого Шимингуэя! То есть никаких приличий! А Неудобин непоколебим — с детства приучен есть овощи, исключительно помытые кипятком. Про главную битву на земельном участке скажу: никаких малолетних детей там не было. Просто Ужакова отторчала, как копорка, задом кверху излишек часов, обрела давление и набросилась на меня со словами: забери заявление! — Неудобин тек сплошным потоком, словно сосна при подсочке. Как из надрезанного ствола, из него выходила струей смолистая живица негодования. — Газету стряпают случайные в журналистике люди! Жеребятьева вообще перестала ходить на работу. Я пахал один. То ей голову проломят бокалом, то обострение язвы. Лошадь такая! Разве у нее может быть язва? Она силос переварит! Я понял, что массовкой руководит Асбест. Если выгнать меня, то у всех — повышение по службе. А я — неудобный.
Под животный эпос Неудобина сбегали за «Хванчкарой» и чуть не приняли квалифицированным большинством решение не сотрудничать с Шимингуэем — такой серпентарий эта его редакция! Но уж больно рассказ Неудобина смахивал на тайный план литературного террориста, у которого «посыпался винт». Вспотевшему декламатору пообещали помочь — сходить на очередное заседание суда и освистать ответчиков. Неудобин полез в карман за визиткой, но не нашел. Визиток не оказалось и у слушателей. Мелькнула надежда, что расстаться предстоит навсегда и бесповоротно.
Воспользовавшись подсказкой Неудобина, выпасли по баяну Шимингуэя. Когда вошли в приемную, секретарша нырнула в кабинет и долго не выходила. Наконец за двойной дверью стих инструмент, и делегацию попросили войти.
Шимингуэй даже и не пытался вникнуть в суть предложения. Единственное, что он спросил, как компьютерный комплекс стыкуется с линотипом.
— Никак, — огорчил его Орехов.
— Вот видите, возникнут проблемы! — просипел он с придыханием, как дырявые меха.
— Дело в том, что линотип вообще не нужен.
— Вот как? Занятно…
— Исключается вредный этап — отливка букв из металла. Бич высокой печати — злокачественные опухоли. Почти каждый работник, выходя на пенсию, заболевает раком.
— Но ведь мы не типография, — заметил Шимингуэй.
— Для вас — скорость верстки. В газету будут успевать последние новости.
— И этот ваш казус с лотереей, — с трудом выдавил Асбест Валерьянович. Одышка доставала его, даже если он никуда не поднимался.
— Мы могли бы на общественных началах, — предложил Артамонов.
— Эти излишне.
— Упустите время. Наступит момент, когда будет поздно.
— Успеем, — сказал Асбест Валерьянович, похрустывая «раковыми шейками», хорошо отбивающими запах. — Впрочем, я пришлю к вам компетентную комиссию.
Комиссия действительно через некоторое время появилась. Ее члены смотрелись однородной мазеобразной массой. Галка продемонстрировала им электронную верстку. Сотрудники закивали головами, как умные лошади, и, продолжая кивать, ушли.
— Здорово! — подытожил Орехов. — Кажется, им понравилось. Есть контакт!
— Да, похоже, их это поразило, — согласился Артамонов. — Лица, по крайней мере, окаменели.
На следующий день пришла одна Ужакова.
— Плотное сотрудничество вряд ли удастся, — передала она промежуточное решение Асбеста Валерьяновича, — но наметить точки соприкосновения можно. Чтобы перенять опыт.
Одна из точек — по соображению Шимингуэя — трактовалась следующим образом: «Ренталл» выгоняет пленку со шрифтами от малого кегля до великого, а редакция вырезает ножницами понравившиеся буквы и составляет заголовки на свой вкус.
— Видите ли, Ольга Робертовна, — обратился к ней сам-Артур. У него по ошибке вместо Ольга Робертовна чуть не вырвалось — пятачок. Видите ли, пятачок. — Видите ли, Ольга Робертовна, в памяти компьютера сидит миллион шрифтов и кеглей. Чтобы их выгнать вам напоказ, нужно сидеть месяц. Само по себе это занятие из серии бестолковых.
— Ну, тогда я пошла.
— Идите, Ольга Робертовна, — сказал на прощание Варшавский, добитый бесповоротной медноголовостью.
Никакого родственного скрещивания с «Губернской правдой» не получилось. Компьютерная верстка была освистана.
— Следует отметить, что инбридинг идет тяжело, — признался Артамонов. — Реакция пациентов — неадекватная. Налицо явная клиника.
— Я шкурой чувствовал, не поймут, — признался Варшавский.
— Один процент интеллигенции, — потряс словарем Орехов.
— Н-да, налицо полное неотражение действительности. Асбест путает «раковые шейки» с раком шейки матки, — сказал Орехов.
— Бардак, как в коммандитном товариществе! — подытожил Артамонов. Придется делать над аэродромом еще один круг.
Газета «Сестра» в планах захвата не значилась. Обе редактрисы идеолог издания Изнанкина и суррогатная мать газеты Флегманова — пришли на поклон незвано, прознав, что по городу рыщут частные издатели, скупающие на корню все СМИ, и в первую очередь те, которые дышат на ладан. Редактрисы пробились в офис «Ренталла», как два нарыва, объединенные одним мозолистым телом.
— Спасите нас! — выпалили они прямо с порога. — Если вы не приберете «Сестру» к рукам, нас надолго не хватит!
— Неужели здесь так сильно похоже на погост, что именно сюда, к нам, вы пришли умирать? — спросил Орехов у «сестер», усаживаясь поудобнее.
Обе дамы были имели форму восточных полушарий и топорщились нестыкующимися частями. Как лбами, упирались они друг в друга Африками, рассеченными нулевым меридианом, а с обратной стороны кололи себя в зад иззубренными островами Фиджи. Будучи равноправными хозяйками газеты, Изнанкина и Флегманова безбожно воевали меж собой на страницах. Ведомственные читатели, которым приходилось просматривать «Сестру» по нужде, советовали перед употреблением разрезать газету пополам. Отчасти поэтому цельная «Сестра» не имела никаких перспектив. Проблемы, которые в разной мере мучили повзрослевших за работой редактрис, вообще не трогали остальных женщин региона.
При ознакомительном контакте с Изнанкиной и Флегмой — так Флегманову звали близкие — дальше обмена мнениями на бытовую тематику у «Ренталла» дело не пошло.
— Посулов давать не будем, — сказал Артамонов. — Покупать вашу редакцию нет мотива. Вы не стоите ни гроша. У вас нет ни помещений, ничего.
— Зато есть торговая марка! — не постеснялась Изнанкина.
— Она не раскручена.
— И еще есть мы! — воззвала Флегма.