— В Твери, а ключи — хоть сейчас.
— А деньги у вас есть на оплату станка?
— Всмотритесь в наши лица.
— Ясно, — произнес директор после беглого осмотра и дал знак секретарю.
— Вонюкин! — ударом кулака по стене секретарша перевела вызов в соседний кабинет, откуда выскочил главный инженер.
— Что у нас с печатными станками? — строго спросил директор.
— Все расписаны, — доложил технический человек. — Остался один экземпляр. В спецтаре. Завтра отгружаем в Аргентину.
— В Аргентину, говоришь?.. — задумался директор. — Тут вот товарищи уверяют, что развивать надо не Аргентину, а Россию. По-моему, в этом что-то есть.
— Не понял, — напрягся главный инженер, зависнув в дверях.
— А что тут понимать? — сказал директор. — Ни в какую Аргентину ничего не отгружать. Этот станок отдаем в Тверь. А который индусам запланировали через год — тот в Аргентину. А который в Чувашию — тот в Индию. Понял?
— Но ведь это штрафы в валюте! — попытался возразить Вонюкин.
— У нас АО или не АО?!
— АО!
— В чем тогда дело?! Передай шоферу, что мы отбываем в Тверь, и пусть эта чума Феоктистов тоже собирается! А то, понимаешь, коммерческий директор, а я тут и переговоры веди, убеждай клиентов. Ни хрена работать не умеете!
— А платить они будут? — cпросил главный инженер, гоняя глаза по покупателям.
— Считай, что предоплату за них произвел Маркос! — поставил точку Крючков.
Рыбинск — удивительный город. Стоит на таком перепутье! Одна Соборная площадь с рюмочной «Соточка» чего стоит!
«Ford Scorpio» Крючкову понравился. Чего нельзя было сказать о печатном станке, по которому плакала Аргентина. Да и каким мог быть агрегат, произведенный на свет инженером по фамилии Вонюкин? Самым примитивным. Но суть была в другом — он, этот станок, уже не принадлежал государству, он стал первой в России частной печатной офсетной ротационной машиной… До сих пор подобная техника отпускалась по разнарядке.
— Наша машина, наша! — напевал Артамонов. — Ура!
— Будет наша, когда оплатим, — остужал пыл Варшавский.
— Мы берем с отсрочкой платежа, голова! А за пять лет чего только не произойдет! Платить в стране, которая сама по себе нелегитимна, — верх глупости. Любую сделку можно признать недействительной по причине недействительности страны. Все финансовые схемы должны выстраиваться так, чтобы не ушло ни копейки. Это закон. Ему необходимо следовать. Тогда появляется навар. В старину была даже такая провинция во Франции — Наварра, — подкрепил документарно свои размышления Артамонов. — То есть люди уже тогда знали, что почем. За свои деньги и дурак купит. Ты попробуй без денег! Главное — затащить станок в город, а кому он будет принадлежать на бумаге, не имеет значения!
— Мне кажется, мы поторопились отдать рыбинцам «Ford», — продолжил параллельную вокализу сам-Артур. — Сначала пусть бы станок пригнали. А то вдруг передумают? И «Ford», считай, пропал, — не давал покоя Варшавский. Он приноровился ездить на нем по делу и без дела, брал на выходные, колесил с Галкой по магазинам, мотался в Домодедово встречать и провожать зачастивших в гости якутов. — У меня ощущение, что Рыбинск кинет.
— А почему у тебя этого ощущения не появилось в отношении Фаддея?!
— В отношении Фаддея? Там другой коленкор.
— А насчет Рыбинска не переживай. Мы с Макароном потому и не пожалели тачки, чтобы у них выхода не было, — сказал Артамонов. — Они заглотили наживку, и отступать им теперь некуда. Да, мы рискнули — отдали автомобиль за возможность умыкнуть печатный станок без сиюминутных выплат. И теперь ждем: срастется — не срастется. Я думаю, срастется. Ну что, пятачок, перевел он стрелки на Орехова, — партию в шахматы?
— Давай.
— Что-то я в последнее время часто проигрывать стал. К чему бы это?
— Денег прибудет.
— Нам бы до весны продержаться, а там и трава пойдет.
— И сколько же он стоит, этот газетный агрегат? — продолжал крутиться под ногами сам-Артур. — Лимонов двести?
— Тепло.
— Двести пятьдесят?
— Еще теплее.
— Триста?
— Горячо.
— Неужели больше?
— Четыреста, — назвал точную стоимость Артамонов.
— Ничего себе! А в баксах?
— Сам переведи.
— Это что, такие деньги отвалить за какую-то печатную машинку?! развел челюсти Варшавский.
— Пропиваем больше, — мимоходом вбросил Орехов, делая победный ход в излюбленном ладейно-пешечном окончании.
— Опять проиграл, — признал Артамонов, сгребая с доски фигуры. — К чему бы это, пятачок?
Спустя месяц открытые платформы с печатной машиной в спецтаре были выставлены в тупике на пятой ветке. Оставалось подыскать цех для установки ценного груза.
— Помещение под монтаж — это отдельное полысение, — доложил итог поисков Орехов. — Каждый, с кем заговариваешь на эту тему, шарахается, как от огня. Как будто Додекаэдр предупредил весь директорский корпус.
На брошенный клуб завода штампов им. 1 Мая напоролись не сразу. Занесла туда чистая случайность. Отчаявшись отыскать биотуалет, Макарон нырнул в римский дворик слить наболевшее.
— Поаккуратней там, — предупредил Орехов, — а то был случай: ребята помочились под окнами — и получили по году.
— Я не в затяг, — успокоил его Макарон.
Назад он вернулся с помещением и привел под руку смотрителя клуба Толкачева, с которым только что пописал «на брудершафт».
— Мои афиллированные лица, — представил Макарон Орехова и Артамонова, — влияют на процесс за счет преимущества.
— У вас свои штампы, — поздоровался Орехов, — у нас — свои. Хотя делаем мы общее дело — простаиваем по вине экономической обструкции.
Как мастер исторических заливов, Макарон предложил выпить по «отвертке». В результате обмена мнениями по общедоступной международной тематике было подписано соглашение, по которому прибыль от совместного использования клуба делилась строго пополам.
— У нас еще со времен лотереи повелось делить все поровну с партнером, — сказал смотрителю Артамонов. — Чтобы не платить за аренду. В наше смутное время никому ни за что нельзя платить. Все расчеты потом — когда улучшится социальная обстановка. Вот так и живем — с миру по Магнитке.
— Лучше, если бы вы платили за аренду, — выказал сожаление смотритель.
— А кому сейчас легко? — согласился с ним Макарон. — Берем вас старшим печатником.
— Я выходец из госсобственности, — сообщил он патетически и тут же во всем признался: — Воровал страшно! Прошу учесть.
— У нас не будешь, — сказал Артамонов.
— Почему?
— Макарон тебя закодирует.
— Как это?
— Главное — дело разумей, — спасал Толкачева Орехов. — А переборщишь — Макарон тебе бахмутку в лоб впаяет!
— Какую бахмутку?
— Лампа такая у шахтеров. Знаешь?
— Нет.
— Ну вот те раз!
— А если не буду воровать?
— Тогда верстатку в зад воткнет. Что такое верстатка, знаешь?
— Знаю.
— Значит, сработаемся. Приходите в «Верхнюю Волгу», Нидворай оформит контракт. Испытательный срок — сто лет.
— Ну и шуточки у вас! — попытался воззвать к простоте Толкачев.
— Тебя, наверное, в детстве так сильно качали, что ты вылетал из коляски.
— С чего вы взяли?
— Голова не так отрихтована.
— Ваше дело — платить.
— Наше дело — разговоры разговаривать и юмор шутить. А твое — блюсти печать. Не то — сократим.
— А сколько будете платить за смену?
— Сто рублей и трудодень.
— И все?
— Плюс на выбор билет МММ или ваучер, — установил надбавку Артамонов.
— А за час переработки?
— На час раньше на пенсию.
Толкачев ощутил всю прелесть полной словесной фиксации и заткнулся. Но, как и предупреждал, воровал вовсю — уводил часть тиража и куда-то сбывал. Кому — непонятно. Но это устраивало нанимателей.
— Не надо выдумывать дополнительных способов распространения, мыслил Орехов.
— Может, он сдает в макулатуру? — выказал догадку Артамонов.
— Это тоже способ. Оттуда газета попадает в СИЗО, а значит, прочитывается. Читатель там самый благодарный.
«Лишенец» тем временем разрастался. Немецкая версия распространялась до дыр в породненном городе Оснабрюке по три марки за экземпляр. В Безансоне «Лишенец» на родном языке читали за каких-то пару франков. Процесс пошел. Идею газеты-стигматы со щупальцами в городах-побратимах и дыхальцем в Твери одобрили итальянцы из Бергамо и шотландцы из Глазго. На горизонте замаячили лиры и фунты. В очередь встали финны. Они оказывали помощь региону в автоматизации управления. В разгар пребывания делегации компания сидела в «Старом чикене» и вела разговоры о системе сетевого администрирования.