Я пытаюсь восстановить сегодня последовательность тех событий, определивших мою жизнь на многие годы, и удивляюсь тому, как они развернулись. Все произошло так стремительно и так незаметно, что я опомнился, уже окончательно запутавшись в паутине провалов и неудач. Теперь-то мне ясно, что, несмотря на прошедшие годы, несмотря на расстояние, отделявшее меня от родины, несмотря на то, что я считал себя исследователем новых миров, я просто повторил ошибки молодости. В моих злоключениях можно винить многих, но справедливости ради следует признать, что мое поведение диктовал мятеж против рутины, против остатков германского пуританизма.
Я уже сказал, что жажда встречи с Ольгой объяснялась тем, что, во-первых, она играла мною и, во-вторых, у меня разгорелось желание навязать ей свою волю, сломить ее хотя бы однажды. Из чувства противоречия я решил продать акции табачной фабрики, встретив скрытое противодействие одного из членов нашего семейства. Этот шаг также означал бы мою победу. Ни первое, ни второе не представляло для меня какого-либо интереса до тех пор, пока я не натолкнулся на препятствие. Именно тогда мною овладело настойчивое стремление делать по-своему.
По натуре я — эскапист. Желая избежать осложнений, я решил уехать из города. Можно было, конечно, отложить на день-два мой отъезд в отель «Виста Эрмоса», но исполнялась годовщина со дня смерти тетушки Эстер, и мне не хотелось здесь оставаться — лучше избежать встречи с Фрицем и в то же время не выглядеть невежливым. Я все еще сомневался, продавать ли мне акции «Ла Сентраль», и боялся, что при первой встрече Фриц будет этим интересоваться. И все-таки я должен продемонстрировать родственникам чувства по случаю траурной даты. Проще всего отправить им телеграмму из отеля, но телеграфа там, к сожалению, не было. Подумал я и о том, что следовало бы послать родственникам фиалки, как принято в этой стране, но тут же мне в голову пришли слова моей матери, которая накануне смерти потребовала, чтобы на ее похоронах не было безрассудных трат на покупку цветов. Мне показалось, что я уважу память моей матери, если воздержусь от расхода и не пошлю букет родственникам тетушки Эстер, тем более что со дня ее смерти прошло уже достаточно лет. Мерседес, с которой у меня установились дружеские отношения, посоветовала мне отправить в адрес кузена «суфрахио» (так католики называют отпечатанный на машинке небольшой текст, купленный в церкви за определенную сумму; деньги идут на церковные расходы, а любимое существо благодаря «суфрахио» проводит в чистилище очень небольшой срок). Правда, сама Мерседес не верила в силу «суфрахио». Что же касается моей религиозной совести — хотя от нее мало что осталось, — то совесть сразу же отвергла этот «пропуск в вечную жизнь», напоминающий средневековые индульгенции. Как бы содрогнулись в своих могилах все мои предки-кальвинисты, узнав, что здесь, на земле, я оплачиваю возможность улучшить положение тетушки Эстер на небесах!
Но так или иначе, я должен был выказать семейству К. свои чувства по упомянутому поводу. Помогла мне мисс Грейс, вернее, ее практический британский ум — она посоветовала подать нищим в память тетушки Эстер милостыню. Идея показалась мне великолепной, и я принялся за ее осуществление. Я направил чек на пятьдесят песо на имя Фрица и написал ему краткое письмо, в котором сообщал, что меня нет в городе и что я прошу его раздать эту сумму бедным в память о его покойной матери.
Я никак не мог предположить, что подобное проявление моего уважения к покойнице будет истолковано Фрицем отрицательно. Получив мое письмо, Фриц разорвал чек и в таком виде вернул его мне, передав через своего секретаря, что не нуждается в моих подачках и отныне не желает иметь со мной ничего общего.
Я растерялся. Единственное, что пришло мне в голову, — это позвонить вдове кузена Альберто и рассказать ей о случившемся. По ее мнению, я был прав, но она добавила, что впредь мне нечего надеяться на восстановление отношений с Фрицем.
— У него дикий характер, и он не изменит своему слову.
Неужели Фриц мог подумать, что я собирался оскорбить его? Он давно, и достаточно, знал нашу пуританскую среду и мог не удивляться тому, что я не направил ему цветы или «суфрахио». Искренность моих намерений должна была бы оправдать неловкость моего поступка. Фриц понял все превратно. Я попытался просить его о личной встрече, прибегнув к помощи секретаря Лицта, набожного и искреннего немца. Но последний отговорил меня. Трудно поверить, что никогда больше я не встречусь с Фрицем, — так я потерял самого близкого друга молодости, а ведь желание общаться с ним, получать от него советы было одной из причин, побудивших меня приехать именно в эту страну.