Разрыв с Фрицем еще больше отдалял меня от прошлого. Я был похож на конкистадора, сжигающего свой корабль. Каким одиноким я оказался. Одиноким, как никогда! Я заперся в своей спальне в пансионе. Мне казалось, что только маленькая, принадлежавшая некогда моей матери Библия, которую я хранил, как спасательный компас, связывала меня с былым.
Разрыв с Фрицем терзал меня в течение нескольких дней. Я попытался объяснить все происшедшее своей нечуткостью, незнанием среды, неумением прилаживаться к обстоятельствам. Но это заблуждение скоро рассеялось. И произошло все это, как только я отважился вступить в джунгли коммерции, подгоняемый жаждой наживы.
VI
После того как отношения с Фрицем были окончательно порваны, решение вопроса о времени продажи моих акций зависело лишь от соображений сугубо экономических. Я чаще посещал контору Переса, который казался мне великим чародеем в области свершения всяких сделок. Он особенно поднялся в моих глазах после того, как превратил в золото обычную колючую проволоку, перекупленную и всего лишь чуть задержанную с продажей. Адвокат предложил и мне участвовать в некоторых «мероприятиях», в частности в застройке одного из загородных районов столицы. Я мог выгадать здесь гораздо более высокую прибыль, чем приносили в то время мои акции «Ла Сентраль». Более всего меня привлекала перспектива получить пост одного из членов директивного совета, если сумма моих вкладов окажется достаточно значительной. Я мог бы помочь своим опытом успеху предприятия, а затем стать чиновником какой-либо местной административной машины, о чем я, собственно, и мечтал. Тогда мне легче было бы строить планы на будущее. Сделки помогут мне познать здешний мир; я постепенно забывал бы о том, что моя жизнь может обрести смысл только после окончания войны.
Я искал новые пути к сердцу представителей здешних дебрей — пути через человеческие отношения. Мне были необходимы связи и контакты, которые заставят забыть о прошлом.
К Пересу я обратился с просьбой познакомить меня с человеком, которому мог бы поручить продажу своих акций. С характерной для него ловкостью и движимый стремлением видеть меня партнером в своих финансовых комбинациях, Перес в тот же день выполнил мою просьбу.
Диего Лаинес, так звали банкира и биржевика, принял меня в своем кабинете, оказав знаки глубочайшего уважения, как это принято в староиспанском мире. Его контора занимала весь десятый этаж здания банка и обставлена была с большим вкусом — точь-в-точь как у биржевиков старого Лондона. На стене висел написанный маслом портрет основателя конторы — им был отец самого Лаинеса. Здесь же у окна висели в рамках три купюры времен борьбы за независимость и «чек № 1» на сто тысяч, тогда же выданный в кредит министерству национальной обороны. Как гласил текст, скрепленный подписью главного казначея республики, чек был выдан фирмой «Лаинес и сыновья».
Лаинес оказался любезным, довольно простым человеком: на лице его выделялись мефистофельская бородка и проницательные глаза, поблескивающие из-за очков. Типичный представитель уже знакомых мне социальных кругов. Он не захотел страдать от скудости моего испанского языка и спросил Переса, говорю ли я по-французски, а затем начал объясняться со мной на этом языке, недостаточное знание которого пытался восполнить тем, что подгонял испанские слова под французское произношение.
— Мне очень хотелось познакомиться с вами, сеньор К. Много слышал о вас. Ваша фамилия знакома всем деловым людям страны. Кто у нас не знает дона Самуэля, основателя фирмы «Ла Сентраль»! Мой отец был его большим другом, а я, будучи еще ребенком, однажды видел его в летнем загородном отеле «Илюсьон». Обаятельный человек был дон Самуэль — так богат и так скромен!
— Это справедливо. Дядюшка Самуэль был личностью выдающейся, — вынужден был заметить я, чтобы поддержать беседу, хотя не присовокупил, что вести о солидной фирме «Лаинес и сыновья» дошли даже до Франкфурта, а это, видимо, польстило бы ему.