Собрание напоминало скопище тигров, готовящихся к охоте.
— Цель этой встречи, — начал Лаинес, усевшись за письменным столом, — всем нам известна. Я говорил о ней каждому из вас.
Мы молча слушали.
— Однако мне хотелось, — продолжал дон Диего, — чтобы мы собрались все вместе еще до того, как состоится общее собрание акционеров табачной компании «Ла Сентраль», с тем чтобы выработать единый план действий. Точнее, план нападения.
Он потер руки и продолжал:
— Должен сказать, что я лично не имею ничего ни против Фрица К., ни против любого другого члена директивного совета компании «Ла Сентраль де сигаррильос». Все они — мои старые друзья, и я уверен, что после первых минут огорчения, которые естественны, когда теряешь пост администратора предприятия, наши отношения вновь станут такими же добрыми, какими были прежде. Всем ясно — борьба будет нелегкой, и нас ждут немалые трудности. Однако уже много лет мы толкуем о необходимости сменить руководство «Ла Сентраль». Сегодня нам впервые представляется возможность завоевать в правлении большинство. Полагаю, мы не должны терять эту возможность.
— Мы действительно можем быть уверены в лояльности большинства? — спросил кто-то.
— Несомненно. Все вы знаете сеньора Б. К., который в свое время стал крупнейшим акционером этой фирмы. Ему принадлежало около сорока процентов акций. Как известно, он жил не в нашей стране и его интересы представлял родственник — Фриц К. Поэтому практически было невозможно создать блок большинства, который бы разделял наши интересы и мог бы выступать против этого человека. Ныне положение изменилось. Наш друг Б. К. сообщил мне о своем намерении голосовать вместе с нами на предстоящем собрании акционеров. Сегодня его акции составляют тринадцать с половиной процентов, а всего наша группировка располагает пятьюдесятью тремя. Таким образом, даже при наличии всех акционеров и при условии, что они будут голосовать против нас — что невозможно допустить, — в нашу пользу выступает более чем половина всего капитала.
— Так в чем же заключается идея? — спросил кто-то из присутствующих, который, видимо, был не совсем в курсе наших замыслов.
— Идея состоит в том, чтобы представить наш собственный состав директивного совета, а также кандидатуру управляющего фирмы. Из списков будут исключены Фриц К., Хотчкис, Тавера и Рейес. С людьми Кастаньеды ничего не сделаешь — они наберут достаточное количество голосов, чтобы ввести в совет своего представителя.
— А как мы объясним стремление заменить руководство?
— Никак. И не надо никаких дискуссий. Просто в момент голосования мы представляем наш собственный список членов правления. И без всяких объяснений.
— Кого же предполагается выдвинуть на пост управляющего фирмы, а также в члены директивного совета вместо выбывающих?
— Мы просили дона Диего Лаинеса об особой любезности: занять пост управляющего, — ответил я. — Хотя бы на этот первый год. А трех других членов совета мы изберем сейчас из числа акционеров по нашему общему соглашению. Именно им, представляя новый список, мы и отдадим наши голоса.
В действительности вся эта затея с выдвижением Лаинеса на пост управляющего компании принадлежала ему самому. Однажды в частном разговоре он сказал мне об этом, причем в качестве особого одолжения просил представить дело так, как если бы инициатива исходила от меня лично. Мне пришлось поработать, чтобы его кандидатура получила голоса других акционеров.
Вскоре мы договорились о будущих членах правления. В списке стояло мое имя. Я был обручен с плутократией — предстоящее общее собрание правления и акционеров должно было означать наше бракосочетание.
Чтобы заранее отпраздновать столь знаменательное событие, я решил организовать небольшой прием в клубе «Атлантик», на который пригласил, не разглашая причины, самых близких моих друзей. Свой прием я наметил на субботний вечер за месяц до выборов.
В памяти моей отчетливо сохранились воспоминания о двух неделях ожидания назначенного приема. Во-первых, на бирже неуклонно падала стоимость акций «Ла Сентраль». В конце концов стоимость каждой достигла двенадцати песо тридцати сентаво. Эта была самая низкая цена с 1930 года — эпохи великого кризиса. Во-вторых, столь же неуклонно рос мой престиж, чему способствовала реклама моего приема, всячески раздуваемая газетами.
Я долго колебался, приглашать Мьюира или нет. После того как мне пришлось выслушать его пьяные излияния, я потерял к нему всякую симпатию и уважение; более того — он стал мне просто неприятен. Но, возможно, во мне говорила ревность? Я опасался, что, если не приглашу его, он сочтет меня врагом. А ведь идет война, к тому же я — немец. Соображения по этому поводу постоянно удручали меня. Тем более Мьюир был популярнейшим членом клуба «Атлантик», и мои друзья, естественно, удивились бы, не встретив американца среди приглашенных. В конце концов я позвонил ему, в глубине души надеясь, что он откажется под каким-либо благовидным предлогом. И действительно, Мьюир, для которого как будто не существовало в жизни ничего иного, кроме светских встреч и приглашений (особенно если речь шла о том круге, где он проводил большую часть своего времени), отклонил мое приглашение, заявив, что огромное количество работы заставит его провести воскресенье в кабинете. Таким образом, группа приглашенных оказалась довольно однородной. В нее не вошли те, с кем я не был связан искренней дружбой и кого обычно приглашают на такие праздники лишь в силу заведенного порядка. Видимо, я был прав в своих расчетах: за исключением Мьюира, все немедленно приняли мое приглашение и в субботу вечером в назначенный час явились в «Атлантик».