— Передачу могли фальсифицировать, настроившись на берлинскую волну, — парировал оратор. — Почему не подождать ответа на ноту? Как можно объявлять войну, если еще неизвестно — вдруг немцы предложат компенсацию за наше судно!
После двух дней, проведенных у радиоприемника, я понял, что объявление войны менее всего зависит от случившегося с местным судном и вообще от национальных интересов страны. Как в любой теологической дискуссии, где принимают участие люди разных верований, дебаты ушли в песок. Более того, через несколько дней объединились члены правительственной оппозиции и противники объявления войны. Это произошло после того, как главное место в дискуссии, как всегда, заняли проблемы внутреннего характера. Движимые собственными соображениями, противники правительства опровергали все, что предлагало последнее, даже если было очевидно, что это в интересах страны. В свою очередь все, против чего выступала оппозиция, немедленно поднималось на щит единоверцами правительства.
Следуя примеру своего лидера, правые силы выступили против каких бы то ни было мер, направленных против третьего рейха, упирая на то, что необходимо дождаться ответа на направленную ноту. Пылкие лидеры этой тенденции пошли еще дальше оратора, о котором я упоминал.
Некий сенатор — судя по усталому голосу и монотонности он, похоже, был очень стар — вновь стал играть на антиамериканских чувствах граждан: лишь бы помешать объявлению войны нацистской Германии. Он выступал на трех заседаниях подряд, повторяя одно и то же:
— Американский народ должен понять, что требовать от нас вступления в войну в момент, когда враг стучится в его собственную дверь, означает требовать самопожертвования выше нашего декорума. Этот путь заведет в тупик… Мы принадлежим республике, которая в силу священных мандатов истории не может предложить Северной Америке ничего, кроме строжайшего нейтралитета…
— Как красиво он говорит! — замечала Ольга. — Я ненавижу «гринго»! И ты должен ненавидеть их за то, что тебя занесли в «черные списки»!
Но я не мог ненавидеть американцев. Правда, опять в голову пришли мысли о Мьюире и Ольге: может быть, то, что он однажды рассказывал о ней, правда? Может быть, она была его любовницей и ее ненависть к американцам — следствие обиды на отказ Мьюира встречаться с ней?
Лишь один-единственный оратор упорно вел свою линию. Это был Вильясеньор. Он вновь представил свой законопроект, который несколько недель назад не получил поддержки. С настойчивостью муравья Вильясеньор выискивал малейшую возможность направить дискуссию в нужное ему русло. После полуночи сенат напоминал сумасшедший дом, а Вильясеньор был неумолим: вновь и вновь он возвращался к необходимости ограничения свободы действий иностранцев, как бы ни сложились дипломатические отношения между страной и Германией.
Вильясеньор то и дело упоминал о своей семье, о своем бескорыстии и патриотизме, о последовательности своих убеждений. Все это сопровождалось такими деталями из его биографии и излагалось с таким пафосом, будто жизненный путь Вильясеньора был решающим фактором в решении вопроса.
По мере того как развертывалась дискуссия, мною овладевали сомнения: оппозиция, которая составляла меньшинство, не сможет предотвратить объявления войны. Таким образом, проект Вильясеньора имеет все шансы получить необходимое число голосов и стать законом. Мой пессимизм находил объяснения любому событию на международной арене. Что может задержать принятие закона?
Я попытался переговорить по телефону с Пересом. Он подтвердил мои опасения, вызвав меня телеграммой. Я должен был немедленно возвращаться в столицу.
Без особого огорчения я сообщил Ольге новость, положившую конец нашему медовому месяцу. Простые люди, сделавшие наше пребывание у моря столь приятным, узнав о потоплении судна, первое время продолжали относиться ко мне любезно, полагая, что между мною и рейхом нет ничего общего, как это и было на самом деле. Однако в разговорах все чаще стали проскальзывать мнения, схожие с теми, которые высказывались в сенате. Вопрос о том, оставаться ли нашими друзьями или стать врагами, превратился в проблему политических убеждений: раз проект о мерах по отношению к немцам был поставлен в сенате, а затем превратился в часть правительственной политики, то противостоять ему значило записаться в ряды оппозиции. И снова я без всякой вины с моей стороны превратился в игрушку в руках судьбы: многие из тех, с кем мы познакомились в этом милом городке, демонстрировали мне свою неприязнь. Сеньор К. перестал быть просто туристом, которого не касались ни любовь, ни ненависть крестьян и рыбаков. Сеньор К. превратился в пособника богачей и церковников, выступавших против войны с фашизмом.