Погруженный в самые мрачные мысли, я отправился подышать свежим воздухом в парк. Еще недавно я встречал здесь бродягу с попугаем, который вытаскивал билетики с «судьбой» воспитанницам английского колледжа, выходившим погулять в сопровождении своей наставницы. Вокруг меня толпились продавцы лотерейных билетов. Они бесцеремонно совали мне под нос бумажные листки, повторяя на все лады: «Последний, последний билет! Завтра — тираж!» Напрасно я вежливо отговаривался, уверяя, что меня не интересует их товар. Они бежали за мною и кричали как безумные, причем их слова звучали злой иронией, будто им были известны мои несчастья:
— Купите билет! Выигрыш получите наличными!
— Купите билет, мистер! Вернетесь к себе в страну богатым!
— Купите билет, сеньор! Хороший подарок для медового месяца!
Особенно угнетало то, что меня приняли за американца. Но не менее болезненно подействовало предложение торговца использовать билет как подарок к медовому месяцу! И это в моем-то возрасте! Конечно, то была шутка, но звучала она достаточно жестоко. Тем более что в самом скором времени я мог потерять любовь, как потерял состояние и свободу.
Какая дикость — игра в лотерею! Откуда эта слепая вера в то, что колесо фортуны может в мгновение ока изменить судьбу? После того как человек теряет надежду победить в жизни, он предается игре в лотерею. Эта игра, как и спекуляции на товарах первой необходимости, также приносила от пятидесяти до ста процентов чистой прибыли, поэтому лотерею здесь нередко называли «бизнесом». Ольга, например, считала, что лотерея может изменить ее жизнь.
…Принадлежать к миру «избранных»-тоже лотерея. Если на горизонте не возникает никакой опасности…
Стоило ли удивляться настойчивости торговцев? В этой стране все взоры устремлены в будущее, которое строится лишь на одних обещаниях, а настоящее здесь не принимают всерьез.
В то утро мне показалось, что все продавцы лотерейных билетов в городе сговорились атаковать меня. Они кружили вокруг, как рой разъяренных пчел:
— Купите свое счастье!
— Кому беспроигрышный билетик?
Бессильная ярость слепила меня. Я так мечтал побыть наедине с самим собой, поразмышлять.
— Оставьте меня в покое! — крикнул я в полном бешенстве одному из самых нахальных.
— Проклятый иностранец! Отправляйся в свою страну, если тебе не нравится у нас! Ты нам не нужен! — пригрозил парень, показав мне кулак.
Проклятие следовало за мною, как за Каином: «Бродяга», «Чужак».
Обвиненный в преступлениях, которые я никогда не совершал, я к тому же был провозглашен единомышленником моих злейших врагов — нацистов. Тех самых, которые изгнали меня из Германии, лишили всего. Где искать мира? Где найти забвение? Где я смогу дождаться победы над фашизмом, не рискуя услышать при этом, что я — «чужак»?
Мысль о смерти постепенно овладевала мной. Даже не мысль — то было какое-то физическое ощущение, распространявшееся по всему телу. Я вглядывался в зеркало и каждый день обнаруживал новые морщины. Расчесывал волосы, и, взглянув на гребенку, убеждался, что они умирают. Без всякой горечи я говорил себе: «Ну, вот и кончается мое путешествие. Так долго продолжаться не может». Кончается завод пружины, дающей жизнь моему организму. Как только он окончится, разум перестанет отсчитывать дни и часы. И нечего более ждать. Сознание погрузится в вечный мрак.
XXIII
Фусагасуга. Фусагасуга… Фу-са-га-су-га… Фу-са-га-су-га! Нелегко выговорить название местечка, где мой дядюшка Самуэль выращивал орхидеи. Вот уже два месяца, как я здесь. Меня выслали сюда как «опасного иностранца» вместе с другими немцами и итальянцами. Нас разместили в старой летней гостинице, которая до войны принадлежала немцам по фамилии Ульм, в настоящее время окончательно разорившимся.
Жизнь наша отличается удивительной монотонностью. К тому же постоянно льет дождь. Вокруг дома разбит прекрасный тропический сад, где нам иногда разрешают подышать воздухом. Однако невозможно отделаться от ощущения, что мы — в тюрьме. Люди, проезжающие по дороге, задерживаются у забора, увитого вьющимися растениями, и подолгу разглядывают нас. Некоторые при этом показывают пальцами, как будто мы — злейшие преступники. Свидетельством того, что мы не просто заключенные, а «военные враги», служат солдаты, стоящие с винтовками у входа в наше здание. Это будит любопытство, и за каждым нашим движением постоянно кто-то следит. Так обычно следят за повадками дикого зверя, запертого в клетку. Прохожие, увидев кого-то из нас, шепчут что-то друг другу; возможно, они удивлены, что у нас не такой уж страшный вид. А может быть, им известны какие-то подробности нашей жизни. Но ни разу ни от кого я не слышал ни слова сострадания, ни сомнения в том, правильно ли с нами поступили.