— Главное — ты помни! — сказал я. Мы неожиданно обнялись.
Я шел по платформе и вдруг впереди в толпе увидел ее! Она шла одна типичной раздолбанной походкой манекенщицы, так бодая воздух бедрами, что глаз не отвести. Вот она, моя Мария Магдалина! Раз уж у меня так хорошо получается — спасу и ее! Не одних же легионеров должен я обращать к добру. Я прибавил ходу и почти уже догнал ее, но тут вдруг перед ней возникли мои омоновцы. Они вежливо расступились, пропуская ее и вдруг взяли ее за руки с обеих сторон. С разбегу я чуть не налетел на них.
— Так. Где же хахаль-то твой? — глядя на нее, усмехнулся усатый. И повернулся к напарнику. — Пойди, разбуди его.
Тот пошел к нашему вагону. Усатый тем временем спокойно обшмонал ее, вынул из сумки стеклянную трубочку с таблетками, встряхнул перед правым глазом.
— Этим, что ли угощаешь? — спросил он.
— Это я сама употребляю! — неожиданно дерзко и хрипло проговорила она.
Из вагона показался напарник со встрепанным «счастливцем», изумленно хлопающим себя по карманам.
Да, видно, Мария Магдалина еще не созрела для святых дел, а мир еще далек от совершенства. Я вошел в вокзал.
— Милок! С тобой вроде ехали?
Я быстро обернулся. Царь-горох!
— С чемоданом-то не поможешь ли? Да тут недалеко!
Вот она, моя Мария Магдалина!
— ...Горохом-то угостишь?
ЗОЛОТОЕ КЛЕЙМО НЕУДАЧИ
— Да как вы смеете въезжать сюда? — очкастая женщина, раскинув руки, встала у крыльца.
— Вы откуда приехали? — со вздохом опуская тяжелую сумку, спросил я.
— ...Из Краматорска!
— Ясно... Серега — заносим!
Экскурсантки эти достали еще в прошлом году! Только хочешь вмазать жене, хвать — стоит экскурсия!
Возмущенно оглядываясь, ушла по аллее. Мы с Сержем вернулись к его машине, воровато оглянувшись, вытащили из багажника электроподогреватели. Два. На фоне исторической будки это выглядело вообще уже кощунственно. Но что делать, если нашей семье в «будке» великой поэтессы досталась только терраса — комнату с печкой занимает другая семья.
Из-за нападавших на крышу сосновых сучьев, свисающих на стекла, будка глядела хмуровато. А что бы она без нас делала — только мы, на наши деньги, и чиним ее.
— Ну спасибо, Серж! — вздохнув, я протянул ему руку. Он с удивлением смотрел на меня.
— А ты... разве не едешь? — произнес он.
Потому и согласился он отвезти мое многотрудное семейство, что мы через три дня с ним должны стартовать в Италию — на конференцию, посвященную, кстати, Хозяйке будки. Уж я-то тут натерпелся, наслушался... Право заслужил. «Золотое клеймо неудачи» конференция называется. Уж по неудачам я спец!
— Минуту, — проговорил я, и набрав воздуху, вошел на террасу. Отец, сидя у ободранного стола, который я ему раздобыл в прошлом году, резко по очереди выдвигал ящики и смотрел в них, недовольно морщась. Чем опять недоволен? Ему не угодишь. Нонна сидела на большой террасе, испуганно прижав к животу свою сумку, и, отвесив губу, с ужасом смотрела в какую-то свою бездну. Да. Ведет себя адекватно больнице, в которой недавно была. Развязно, вразвалочку Серж вошел: Да — прэлестно, прэлестно! — обозначая роскошную дачную жизнь. Но никто, даже я, на него не прореагировал, и как он ни старался — даже не глянули на него. Серж обиделся. Да и я за него обиделся: человек столько сделал, хотя бы поблагодарил кто... включая меня.
— Так ты едешь, нет? — рявкнул он.
Нонна стеклянными своими очами глядела вдаль. Да — к отъезду моему они не готовы.
— Пойдем, провожу тебя, — пробормотал я, и подхватив надувшегося, как рыба-шар, Сержа, почти выволок его.
— Не понял! — сразу же сказал он.
— Завтра, — прошептал я. — Завтра я приеду к тебе — и мы «подготовимся»! Понял? — я подмигнул.
Серж так надулся от обиды, что я с трудом затолкнул его в автомобиль. Недовольно фыркнув выхлопом, он укатил.
Ну вот — обидел друга, который так выручил меня — кто бы еще согласился на этот рейс?
Ну все — надо теперь возвращаться в дом, холодный и затхлый после долгой зимы, «надышать» постепенно в нем жизнь, поладить с духом властной Хозяйки, которая по-прежнему главная в этом доме.
Я медленно взошел по крыльцу. Ступеньки мягко пружинили под ногой, что вовсе не следовало им делать. Прогнило тут все, последняя ценность — табличка возле крыльца: «С 1955 по 1965 год здесь жила и работала Анна Андреевна Ахматова». Жив еще ее дух — который я, возможно, выдумываю, но как же не выдумывать, если живешь здесь? Надо же как-то поддерживать это.