— Спасибо.
— А проблема серьёзная?
Веселиться с собой не брал, а вот как проблема — то сразу!
— Увы, да!
— Я знаю её?
Да-а-а... Дочь его Катька — это другой разговор!
Разговор продолжался в аптеке — мы зашли купить лекарств, и как-то... присели... пригрелись. Публика приятная была — в основном, старая интеллигенция, нашей закалки... В общем — поняли бы нас, если б того мы хотели.
Да-а. Катька — это особый разговор... Кое-что я о ней, конечно, знал. Но с батей её не делился. А так... Чего ж не поговорить? Тем более — в аптеке. Всё под рукой...
— Когда ты видел её... в последний раз? — спросил меня он.
— Да в детстве ещё... когда мы ещё семьями собирались, — честно соврал я. Конечно, видел я её в ещё нескольких весёлых местах... но она шаловливо прижимала пальчик к губам... и я помалкивал. И ни к чему это знать отцу.
— Ну — ты знаешь, конечно — Финэк, красный диплом, — с остатками былой гордости произнёс Стас.
Я послушно кивнул. Это было — не отнять.
— Потом, наверно, слыхал — стажировка во Франции... — раньше он говорил это более гордо. В те годы считалось, что успешные дети — это те, что за рубежом.
Но оказалось вдруг, что и за рубежом бывает не всё гладко... От человека зависит. «Катька там... вроде замуж намылилась», — однажды сказал мне Стас, не совсем как-то уверенно. «Да? И кто он? — по возможности оживлённо спросил я (у меня тогда были свои проблемы). «Да какой-то оружейник Просперо», — хмуро пошутил Стас. Мы улыбнулись нашей любимой сказке. «Если серьёзно — какой-то оружейный бизнес у него. Катька сидит пока с его больной матерью — в провинции, в Оверне. Как только старушка... поправится — тот сразу жениться хочет». Но потом — то ли старушка оказалась долгожительницей, и им терпения не хватило, то ли что... Катька вернулась — но на неделю, и твёрдо сказала отцу, что останется во Франции «по-любому» (восхищённый её твёрдостью папаша, рассказывая мне, сохранил даже молодёжный сленг). Потом у неё появился новый. Тут это вряд ли Стас так бы спокойно терпел бы — но там — всё считалось замечательно. Но, постепенно, он терпение стал терять. История её второго зарубежного брака, увы, столь блестящей не была, как история первого, несостоявшегося. «Да собираются, вроде... да только вот вида на жительство у него нет». «Как? Он разве не француз?» «Ну... в Париже живёт. Но — из Африки». «А». Потом: «Ну, вроде как вид на жительство дали ему. У них — если кто умудрился проучиться целых десять лет — тому вид на жительство дают. И мудиле этому удалось. Теперь этот Селифан...» «...Как?» «Селифаном его зовут! Отец его — из Африки тоже, естественно, — в Техноложке у нас учился, и Россию безумно полюбил. Особенно — классику». Но — Селифан — это, вроде, слуга? Или даже, кучер?» «Ну, может, он что-то перепутал. Жителю Африки это простительно. Ну, в общем — Селифан. А я его зову — мудила с Нижнего Тагила!» — признался Стас. — «Ну, в общем, специальность он всё-таки получил, и они, наконец, женятся». «Ну — это же хорошо»... — неуверенно сказал тогда я. — «Специалисты, вроде, у них хорошо получают?» «Но ты не спрашиваешь — какую специальность он получил!» — взвился Стас. «Да. Я не спрашиваю. Потому что боюсь!» «Правильно боишься», — прогремел Стас — «...Священник!» «Ну... это же хорошо! Священники тоже котируются у них. Собор Парижской Богоматери... то, сё. Только, по-моему», — я вновь испугался — «Им жениться запрещено?» «Он православный священник!» «Да? А разве есть у них такая специальность?» «Он отыскал! И теперь, представляешь, он звонит мне, глубоко неверующему, и спрашивает меня — не могу ли я похлопотать в нашей епархии, чтобы их с женой (ты понимаешь, кого он имеет в виду?!), чтобы их с женой отправили бы в какую-нибудь глухую сибирскую деревеньку, где есть приход! Я отказал! Во-первых, мне жалко Катьку, которая окажется в глухой деревне с таким мудаком. Во-вторых, мне даже немного жаль тех богомольных старушек, которые умиленно ждут нового батюшку, и вдруг приезжает — негр! Они решат, что наступил конец света — и будут правы!» И предпоследние сведения, которые он сообщал мне: «Представляешь — они уже здесь. Я напрягся, им квартиру купил. Никакого прихода он, естественно, не получил. Так этот говнюк теперь проводит всё своё время с бомжами. Говорит, что это его долг! Я велел Катьке выгнать его!» «...Выгнала?» «Надеюсь, да».
И вот теперь — продолжение:
«Ты помнишь — она закончила там Высшую экономическую школу». «Ну?» «И возбуждённая дополученными там знаниями, приехала сюда. И встретила своего профессора, который преподавал ей тут экономику капитализма, гремел... Ну — она и набросилась на него. Кружил нам головы? А теперь — отвечай! Только для избранных, мол, у нас открывается филиал международной валютной биржи — сколько там у тебя скоплено? Десять тысяч долларов? Ну так давай. Сам же нам читал, что деньги не должны лежать мёртвым грузом, а должны работать! Давай... Ну — и обнулила счёт за неделю! Вот так. Плоды просвещения!» — грустно пошутил Стас. — «Куда-то не туда у них евро пошёл, у аналитиков...» — Стас махнул рукой. — «В общем, доучились!» Я уже готов был разделить с ним его отчаяние, но он меня живо отрезвил: «У тебя таких денег нет, естественно?» — как-то особо проникновенно произнёс он. «Ну знаешь!.. Моя дочь, конечно, не достигла таких вершин, как твоя — но денег отбирает тоже немало». «Вопрос снят», — произнёс он скорбно. — «Не представляю, как этому... профессору в глаза буду смотреть, если его встречу!» «Пусть она ему и смотрит!» — не выдержал я. «Да ты что? У него дочь — Катькина ровесница, вместе учились!» — вспылил он. — «Почему она должна смотреть ему в глаза?» Но тут задребезжал его телефончик, он слушал и бледнел как-то по кускам. Он выбежал, потом вернулся, вспомнив по меня. «Она в больнице», — пробормотал он.