Бар — пивная — аптека — больница. Широко с ним гуляем! Размах! Я дежурю в больничном садике и, наконец, появляется Стас.
— Врач сказал — это симуляция.
— В смысле?
— В смысле, кто действительно хочет покончить с собой — тот это делает. А это так. Для отмазки, как сейчас молодёжь говорит.
Я молчал. Добавить мне было нечего.
— Но коллеги не бросили её — проговорил Стас. — Вот — определили в эту корпоративную их клинику. У них, увы, часты нервные срывы! Но главное, — он снова впал в отчаяние, — у них там всюду мониторы висят с бегущими этими валютными кривыми — и все глаз с них не сводят, включая нянечек. Делает укол — а сама на монитор смотрит. «Приловленные», как Катька говорит.
— Да. Так они никогда не вылечатся! — сказал я.
— Да они и не хотят! — Стас воскликнул, — ...Катька абсолютно нагло со мной разговаривала! Профессора того, которого пустила по миру, «фуфельщиком» назвала. Все вы, говорит, старые марамои, одного хотите — чтоб молодая баба была, да ещё бы деньги вам зарабатывала!.. Просто я её не узнал. Что делать с ней?
— Ну — кто-то, вообще, есть у неё?
— A-а! Этот... мудила с Нижнего Тагила там сидит... Пушкина ей читает! — Стас в отчаянии махнул рукой.
Мы молчали.
— Но ты то хоть её понимаешь, нынешнюю молодёжь? — опять всё перевёл на меня, для этого и взял.
Я мог бы сказать ему, что совсем не понимаю её, нынешнюю молодёжь. Я лишь с удивлением гляжу, как они почему-то предпочитают сидеть на спинках скамеек, поставив на сиденья грязную обувь, но почему они это делают — не пойму. Может — не видели чистых сидений? А вымыть самим не приходит в голову?
— Пытаюсь, — произнёс я.
— Мы всё-таки держались чего-то... и жизнь держалась, — заговорил он. — Вот я, например, женился на Вале. И помню отлично, что никто, и ты в том числе, не советовали мне этого делать. Но я так решил. И сделал. И теперь несу свой крест. И не жалуюсь. И даже — горд прожитой жизнью!.. А у неё что есть? И Что я могу ей предложить? — он глядел на меня.
— Ну... я бы ей сказал... что ориентир есть простой. Если не сделаешь ничего хорошего — ничего и не жди. А сделаешь хоть что-то хорошее — уже и лучше... во всяком случае — тебе... на душе.
— Так вот иди и скажи это ей! — произнёс Стас. — Ты же знаешь, как они родителей «чтут»? А тебя, может, послушает. Всё же — инженер человеческих душ!
И я пошёл. По пути я настраивался на Катьку... какой она в детстве была. Такая нескладная девочка... на голову выше своих ровесников... стеснялась своего роста. Сутулилась. Не знала, куда руки-ноги девать... Интересно — поборола она свою застенчивость? Или — нет?
Стас побеспокоил меня через неделю. Я как раз думал — не выпить ли?
— Одевайся! Пошли. Вроде бы как свадьба у них...
— Надеюсь — это не новый брак? — брякнул я сдуру.
— Не, старый! — Стас сиял. — Но вроде как свадьбы не было у них. Вот, решили.
Ликование его не признавало транспорта. Семимильными шагами мы пересекли город. Вошли в довольно странный район... Вроде бы — центр. Прям за форпостом мировой культуры — Мариинским театром. Но ещё Гоголь запустение этих мест отмечал. Старые, одряхлевшие дома — двух-трёхэтажные. Просевшие сырые подворотни, забитые, кстати, мешками с мусором. Совсем, что ли, не убирают тут? Лишь гудят мухи, в тишине и жаре. Ни одной машины не проехало. Кто-нибудь проживает тут? Вот. Машина. Но — поменьше бы таких машин. Ржавый остов допотопного тупорылого «Москвича», весь забитый рваными целлофановыми пакетами с вылезающим мокрым мусором. Сонное жужжание бронзовых мух.