Будит меня жена среди ночи, кричит:
— Все! Проспала из-за тебя самолет! Беги за такси, быстро!
Вспомнил: она же мне вчера говорила — экскурсия у них от предприятия на массив Гиндукуш!
Накинул халат, понесся. Привожу такси, взбегаю — дверь захлопнута, жены уже нет.
— Понимаешь, — таксисту говорю, — дверь моя, видишь ли, захлопнулась, так что дать я тебе ничего не могу. Вот — в кармане только оказалось расписание пригородных поездов за прошлый год.
— Что ж, — говорит. — Давай.
Положил расписание в карман, уехал. А я дверь свою подергал — не открывается, крепко заскочила. Пошел я через улицу в пожарное депо, знакомого брандмейстера разбудил.
— Да нет, — он говорит, — никак нельзя! Нам за безогонный выезд знаешь что будет? У меня к тебе другое предложение есть: поступай лучше к нам в пожарные! Обмундирование дается, багор! Пожарный спит — служба идет!
— Вообще заманчиво, — говорю. — Подумаю. Пошел обратно во двор, бельевую веревку снял.
Поднимаюсь, звоню верхнему соседу.
— Здравствуйте! — говорю. — Хочу спуститься из вашего окна.
— А зачем? — он говорит. Я рассказал.
— Нет, — говорит, — не могу этого позволить, потому как веревка не выдержит, которая, кстати, моя.
Вырвал веревку, дверь закрыл. Спустился я тогда вниз, к монтеру.
— Сделаем, — говорит. — В мягкой манере!
Собрал инструмент, пошли. Долго так возился мелкими щипчиками. Потом схватил кувалду — как ахнет! Дверь — вдребезги!
— Вот так, — говорит. — В мягкой манере! А что двери нет — ерунда! Одеяло пока повесь!
Ночью я, понятно, не спал. Тревожно. Такое впечатление вообще, будто на площадку кровать выставил.
Вздремнул только, слышу — скрип! Вижу — вошел какой-то тип, с узлом.
— Так... — меня увидел. — А нельзя?
— Почему же нельзя? — говорю. — Можно. Двери-то нет, сам же видишь!
Разговорились. Толик Керосинщиков его зовут... Ехал к брату своему за пять тысяч километров — и в первый же вечер получил от него в глаз.
— ...Но и он тоже словил! Усек? — Толик говорит.
Ясно, обидно действительно — ехать пять тысяч километров исключительно для того, чтобы получить в глаз.
Говорит:
— Здорово мне у тебя нравится... Отдохну?
— Давай.
Прилег он на диван, ботиночки — бух! Накрыл я его картой полушарий для тепла.
Соседка входит из сто одиннадцатой.
— Сосед, — говорит. — Я у жены твоей, помнится, тазик брала, нельзя ли еще и сковородку взять?
—Да что там сковородка, — говорю, — садись! Сковородку бери, что там еще? Может, еще чего-нибудь тебе надо?
Потом увидел через отсутствующую дверь: влюбленные стоят на площадке, мерзнут.
— Входите! — говорю. — Чего мерзнуть?
— Ой, а можно? — говорят. — Спасибо!
Отвел я их во вторую комнату, оставил — только они там почему-то сразу принялись в домино играть... Бац! Я даже вздрогнул. Пауза, тишина. Снова — бац!
Ну, это уж не мое дело, пусть чем хотят, тем и занимаются. Пригласить к себе, а потом еще действия диктовать... Зачем?
На лестнице тяжелые шаги раздались. Входит водолаз. За ним резиновый шланг тянется, мокрый.
— Все! — глухо говорит. — Моторюга не метет! Обрежь кишку, быстро!
Обрезал кишку — перепилил тупым столовым ножом.
Водолаз воздух вдохнул:
— Ху-ху! Ну выручил ты меня, браток!
Потом еще — монтер снова зашел.
— Ну, как без двери? — говорит. — Привыкаешь?
— Да-а!
— Вообще, — говорит, — жизнь вроде поживее пошла после того, как я дверь у тебя выбил.
Тут является родственник. Кока. Кока Коля. Говорит:
— Ну, как ты живешь?
— Ну, как?
— Даже двери у тебя нет.
— Двери нет, действительно.
— То-то вещей у тебя никаких нет.
— Вещей действительно нет.
— Откажись, — кока говорит.
— От чего?
— Сам, — говорит, — понимаешь.
— Ей-богу, — говорю, — не понимаю.
— Ну, смотри!
И тут же врывается другая соседка, Марья Горячкина, и начинает кричать, что ее муж, Иван Горячкин, в моей бездверной квартире пропал.
— Давайте мне мужа моего! Не уйду, пока мужа не отдадите!
На водолаза почему-то взъелась:
— Отъел рожу-то!
Плюнула ему прямо на стекло.
Ушла.
Кока говорит:
— Ну, видишь?
— Что вижу-то?
— Послушай меня, — Кока Коля говорит. — Видел я тут объявление на улице: дверь продается, с обсадой и арматурой. Купим, поставим.
— Да нет, — говорю. — Неохота чего-то.
— Эх, — Кока говорит. — Какой-то ты безвольный!