— Я не безвольный! — говорю. — Я вольный!
— А что это за типы у тебя?
— Это, — говорю, — люди. Мои друзья.
Толик Керосинщиков тут зарыдал. Водолаз ко мне подошел, по плечу ударил железной рукой.
— Вот это по-нашему, по-водолазному! — говорит.
— ...Ну и чего ты добился? — Кока говорит.
И тут — появляется в дверном проеме фигура и начинает полыхать синим огнем!
— Марсианец, что ли, будешь? — говорю.
— Ага.
— Ну как вообще делишки? — спрашиваю.
Стал с ходу жаловаться, что холодно ему на Земле. Кока говорит ему:
— Вот вы — марсианец. Неужели для дела такого, как межпланетный контакт, не могли жильца другого найти — солидного, нормального!
— Значит, не могли! — грубо марсианец ему говорит.
Кока спрашивает:
— Простите, почему?
— До звонка не достаю — вот почему! Удовлетворяет вас такой ответ? Если бы тут открыто не оказалось, вообще мог бы на лестнице заледенеть!
Сидим в свете марсианца, беседуем, вдруг появляется жена (не понравилось ей, видно, на Гиндукуше!).
— Та-ак... — говорит. — А это еще кто?
— Марсианец, — говорю. — Не видишь, что ли?
— Знаю, — как закричит, — я твоих марсианцев!
— Да ты что, — говорю. — Опомнись!
— Не опомнюсь, — говорит, — принципиально! А где дверь?
— Какая дверь?
— Наша!
— А-а-а... Разлетелась.
— С помощью чего?
— С помощью монтера.
— Ну, все! — жена говорит.
Ушла из дому, навсегда. Взяла с собой почему-то только утюг.
Толик говорит:
— Ну, ничего!
— Конечно, — говорю. — Ничего!
Скоро утро настало. Солнце поднялось. Крупинки под обоями длинные тени дают.
Зарядка по радио началась: «Раз-два, раз-два... Только не нагибайтесь!.. Умоляю вас — только не нагибайтесь!»
— Спокойно! — говорю. — Никто и не нагибается. Выскочил я — теще позвонить, то есть жене. Обратно через улицу бегу, вижу: солнце светит наискосок с дома. Продавец в овощном магазине на гармони играет.
Тут от полного восторга пнул я ногой камешек, перелетел он через дорогу, щелкнул о гранитный парапет тротуара, отскочил, оставив белую точку.
Скоро жена вернулась. Стала демонстративно блины жарить, а я стал демонстративно их есть.
...День сравнительно спокойно прошел. Только вечером уже, на красном закате, вошел вдруг в комнату караван верблюдов. Шел, брякая, постепенно уменьшаясь, и в углу комнаты — исчез.
ФАНЫЧ
Однажды на остановке метро ждал я одну колоссальную девушку! Вдруг вместо нее подходит старичок в длинном брезентовом плаще, в малахае, надетом задом наперед.
— Такой-то будешь сам по себе?
— Ну, такой-то, — говорю, — вы-то тут при чем?
— Такую-то ждешь?
— Ну, такую-то. Вы-то откуда все знаете?
— Так вот, — говорит, — просила, значит, передать, что не может сегодня прийти. Я, выходит что, вместо нее.
Я умолк, потрясенный. Не мог я согласиться с такой подменой.
— Так вы что, — спросил наконец я, — прямо так и согласились?
— Еще чего, так! Три рубля...
— Ну, — сказал я, — так куда?
Он долго молчал. Потом я не раз замечал эту его манеру — отвечать лишь после долгого хмурого молчания.
В тот вечер, как и было задумано, шло выступление по полной программе: филармония, ресторан, такси.
Все это было явно ему не по душе. На каком-то пустыре поздней ночью он наконец вышел, хлопнув дверцей.
«Да, — думал я, — неплохо провел вечерок!.. Такая, значит, теперь у меня жизнь?»
И действительно, жизнь пошла нелегкая... Казалось бы, все обошлось, случайный этот знакомый исчез. Но почему-то тяжесть и беспокойство, вызванные его появлением, не исчезли. И вдруг я понял, что они вошли в мою жизнь навсегда.
А ведь и все — и усталость, и старость, и смерть — приходит не само по себе, а через конкретных, специальных людей.
И Фаныч (так его звали) стал появляться в моей жизни все чаще, хотя, на первый взгляд, у нас не было с ним ничего общего.
В один предпраздничный бестолковый день — полуработы-полугульбы, а в результате ни того, ни другого, я оказался дома раньше, чем обычно. Странное, под непривычным углом солнце в комнате (редко я бывал дома в это время) вызывало у меня и какое-то странное состояние. На это освещение комнаты не было у меня готовых реакций, запланированных действий, и я так и сидел, как не свой, в каком-то неопределенном ожидании. Потом раздался звонок и вошел мой сосед, начальник сектора с нашей работы, Аникин — человек неряшливый, потный, тяжелый во всех отношениях... Рубашка отстала от его шеи, и на воротнике изнутри были выпуклые, извилистые, грязноватые змейки. Я думаю, Аникин и не подозревал, что где-то существуют чистые, прохладные мраморные залы, переливающиеся хрустальные люстры, подобное ветерку пение арф.