7
Им теперь хорошо! А что делать нам? Я отважно попытался ступить, нащупать в воздухе какую-то опору... но звон иссяк, и я с трудом вырвал ногу из пустоты, потом уселся на кровлю. Вот так вот!
Снизу донеслось шарканье троллейбусной дуги по проводам, бряканье по железкам на стыках. Да — по воздуху нам не пройти! Лишь такой вот земной транспорт доступен нам... и то теперь — навряд ли.
— Ну... пошли, что ли? — с усмешкой кивнул вниз Коля-Толя.
Теперь он наш лидер?
— Давай! — сказал я. — Солдатиком или ласточкой?
— А вот так вот! — он, раскорячившись, «ласточку» изобразил.
— А ты прыгал, что ли?
— А то нет!
Все-то он успел!
— Я вообще, — Коля-Толя раздухарился, — только с самолета не падал без парашюта! А уж тут-то! — пренебрежительно глянул в пропасть улицы. Сплюнул. И приступил к эпосу...
Пока я дремал на горячем скате крыши, до меня доносилось:
— Жил я тут... с одной. («Всего-то с одной?..» Но это я, кажется, лишь подумал, а вслух не сказал.) — На третьем этаже... — это уже что-то более-менее конкретное! Я поднял голову. — И так она достала меня... — Коля-Толя явно выходил в лидеры, — что решил я выйти... через окно.
— Врешь! — сипло, с явной завистью произнес Никита.
— Счас увидишь! — грохнув железом, Коля-Толя шагнул к краю.
— Погоди, — это растерянно произнес Игорек. — И как же... цел?
— Цел, к сожалению! — после долгой паузы с горечью произнес Коля-Толя.
— А как? — тут и меня разобрало любопытство.
— Банально, — вздохнул он. — Попал на троллейбусные провода. Те спружинили... Ну и закинули меня... на пятый этаж.
— Выше? — сипло произнес Никитон. Сам много раз тяготел к этому, но не решался.
— Выше, ясное дело! — гордо произнес герой.
Он долго молчал... Но эпос на этом не кончался — как не кончается любой эпос.
— Ну! — наконец злобно промолвил Никита.
— Гну!.. И так эта там достала меня, что я решил выйти... из окна.
— С пятого? — хихикнул Игорек.
— Ну а с какого? — после долгой паузы произнес наш герой. — Ну и... — не дождавшись поддержки, продолжил он, — снова... спружинило.
— На шестой? — прохрипел Никита.
— Да нет... на седьмой, — произнес Коля-Толя.
Недосягаемая высота!
— Врешь! — с завистью произнес Никитон.
Коля-Толя равнодушно развел руками — тень от его рук прошла по моему лицу — мол, как хотите!
— А в стихах — не можешь про то рассказать? — съехидничал Игорек.
Коля-Толя не счел нужным отвечать.
— Ну... а если с крыши спрыгнуть... отсюда, — произнес Никита, — то, видимо, на небо взлетишь?
— Видимо, — равнодушно ответил тот.
— Ну... тогда я пошел! — громыхая железом, Никита сошел на край.
Я хотел ухватить его за штанину, а потом подумал: а чего еще ждать нам? Отличный случай!
— Я за тобой! — приподнялся.
Но опередил нас всех Игорек, любитель возвышенного.
— Оно!.. Оно летит! — закричал он, тыча пальцем в небо, утыканное аккуратными облачками... где уж там померещилось ему его пальто, в которое он вложил когда-то всю душу, после чего оно покинуло его? И не успел никто молвить слово, как он радостно кинулся вниз, и почти тут же, махая то рукой, то ногой, взлетел над крышами, и летел все выше, исчезая в облаках.
Удачно. А теперь я. Из страха я все же сполз вперед задом, оттолкнулся — и как бы сидя на стуле летел. Провода гуднули басом, спружинили, и я так же, как бы сидя, взлетел!
8
Очнулся я тоже сидя, причем прочно и неподвижно, причем, как это ни странно, в пивной, которую мы недавно так драматично и, я бы сказал, с пафосом покинули. И вдруг — опять, как ни в чем не бывало! И главное, я не мог вспомнить, каким образом мы здесь очутились?
По той ли рискованной, но эффектной методе, которую расхваливал Коля-Толя, — прыжком с крыши на провода... или другим, более обыденным способом? И главное — ни по обычному, с землистым оттенком лицу Коли-Толи, ни по привычно набрякшему лилово-бордовому лицу Никиты, который с таким упоением и отчаянием готовился к прыжку, невозможно было понять — состоялся ли полет. Готовился Никитон как к подвигу всей своей жизни, как к своему ответу всем силам реакции... и вдруг — на лице его ничего не отразилось — обычный его мордоворот. Странно, что и я не помнил — летали ль мы? Разговор шел в обычной для Никиты взвинченной манере, на грани брызгания слюной, особенно он кипел тогда, когда знал, что не прав. Разговор был почти нейтральный, потом, правда, оказался взрывоопасным, — но это у Никиты всегда.