Поцелуев решительно снял трубку с одного из девяти телефонов на столике.
— Аглая Дмитриевна? — официально-враждебно. — Сейчас к вам придет гений... Знаю-знаю, что у вас своих гениев навалом, да только вот по результатам этого не видно!
Вражда, вражда. Ну и дела! Разве кто-то раньше мог себе позволить с ним враждовать? Пол закачался под ногами. Последняя надежда — заработать деньги и поесть — была связала именно с этим человеком, грубым и малообразованным; а эта вроде бы интеллигентная Аглая Дмитриевна отберет мои пирожки себе. Голова кружилась — то ли от голода, то ли от волнения. Все рушилось!
— Тема? «Проблемы женщин в наши дни»! Да — не производство тракторов, а проблемы женщин! Все! — Поцелуев швырнул трубку. — Они у меня тут попляшут!
А «музыку» должен написать я.
Аглая Дмитриевна была, как я и предполагал, — тучной, громкой на фоне придавленных окурков и в окружении единомышленников, решившихся (когда это стало безопасно) дать бой варягам, присылаемым «оттуда», грубо вмешивающимся в искусство (а заодно и в гонорар).
Я вяло реагировал на возмущенные восклицания. И, в общем-то, был с ними согласен: никаких проблем у женщин нет, все это выдумки партийцев, прикинувшихся (когда прижало) ангелами. Все верно. На той степени откровенности, на какую решится Поцелуев — да и они, кстати, тоже, — говорить об этом бессмысленно: все ложь. Но Поцелуеву надо удержать власть, этим — ее захватить (обнаглели!), а я — граната, перебрасываемая туда-сюда. На чьей территории взорвусь? И на той и на этой — с одинаковым удовольствием: ненавижу обоих. Этих даже больше! Пригрелись! И как осмелели!.. Жаль только, этого не видно в сигаретном дыму. Все, абсолютно все пригрелись — и правые и левые (судя по количеству окурков, и эти не бедны), — только я ни с этими, ни с теми, как обычно, сир и одинок.
— Ах, у них нет проблем? Так они у них будут! — Поцелуев воинственно схватился за другой телефон.
— Звоните... буду дома. — я вышел.
Процесс захвата власти Аглаями Дмитриевнами (обоих полов) я себе ясно представлял — они меня даже в моем любимом издательстве довели до слез и рукоприкладства!
А Поцелуев, как ни странно, меня любил — тем довольно большим остатком души, что не вмещался в постановления и инструкции; главное, что душа была. Мог вдруг полюбить вопреки инструкции, а эти — против своей инструкции — не полюбят никогда! Так кто же хуже? Я понимал, что мне с моими мыслями — крышка, потому как все сейчас двигается в аккурат против первых. Что же делать? Писать модные детективы? «Тайна мусоропровода», «Две головы профессора Морозова»? Не потяну! И вовсе не из снобизма: гораздо больше ненавижу претензии на высокую заумь. В ней можно надменно просуществовать всю жизнь, но никто из земных не посягнет на «высокое». Вот наш главный мыслитель, Огородцев, задумчиво курит на обложке брошюры, выставленной за стеклами всех ларьков. Никто и не подумает прочитать, но все поучительно понимают — судя по втянутым щекам, по глубине затяжки — мыслит о вечном. Такие головы тоже нужны: они думают, мы отдыхаем. Идти в этот туман стыдней, чем в халтуру, поэтому я халтурой не брезгую — там все в открытую. Но и для этого, надо признать, не то имею устройство головы! Поначалу нравится — и сыщик симпатичный, циник и бабник, и люди живые, но в конце — обязательно, обязательно! — должна быть залимонена такая глупость, которая требует чего-то особенного. Загадка эта неразрешима. То ли глупость демократична? То ли все это — для радости читателя: надо же, а я-то сразу догадался! Ох, трудно! Придумаю глупость — озолочусь!
А пока — пирожка бы! Может, взять себе псевдоним: Жуйветер? Или — Жуйснег. Напечатаю объявление: «Сдам квартиру с бутербродом на два месяца»? А самому где жить? «Сдам квартиру без бутерброда на один месяц»?
Пес меня встречает своими объятиями, горячо дышит, принюхивается: не ел ли я чего без него? Не ел, не ел. Отвали.
Снова сидеть за письменным столом, срывать с рукописей скрепки, как эполеты, складывать листочки в архив? Кто узнает о них? Даже КГБ теперь не заинтересуется.
Луша, которая комсомольской активисткой возила меня по захолустью, «встречая» меня с доярками и шоферами, словно провалилась куда-то. По слухам — «взлетала». Я не знал еще тогда, что через полтора года встречу ее в самом соку, в зените славы.
И все-таки не был я тепой-растелепой, соображал, как надо повернуть, где у ключа бородка, а где уступ; знал ловкий набор неловкостей: трогательных, вызывающих сочувствие. Сообразим, разберемся... но как? Примыкать к стройным рядам «душимых», тех, кого раньше «душили», а теперь — их черед? Как-то неохота. И так ли уж меня душили — пил, как лошадь, через день?