Как-то раз, оказавшись у метро в поисках водки по заданию раскапризничавшейся вдруг Марии, я увидал двухметровую красавицу, видимо манекенщицу. Она демонстрировала на ходу продукцию ведущих фирм одежды, косметики, парфюмерии. Некоторое время я шел за ней, маленький, оборванный, небритый, смотря на нее — высокую и шикарную — с сочувствием и сожалением. Бедная — сколько времени и сил уходит у нее на это надевание, навешивание, намазывание, а после — на раздевание, снимание, смазывание! Не все ли силы уходят на это? Сколько недолгих минут отделяют Марию от очередных сладких судорог восторга, и сколько часов (или суток) вот так ходить этой неприкаянной красавице, пока кто-то решится на нее посягнуть. Бедная! Ну — пора к Марии. Хотя, как знать, может, и у этой «вешалки моды» путь к восторгам и не такой уж долгий... Но боюсь, что восторги ее — когда она одевается, а не когда раздевается. Таких умных оборванных людей, как я, понимающих, в чем истинное счастье, полно по России — поэтому мы и одеты так плохо.
У Мани уже оказался очередной курсант. Часто же им дают увольнительные! Я пошел к своему столику на кухне: на нем лежало письмо. Наша бабушка, баба Аня, вынимает и старательно раскладывает письма. Я жадно схватил его — как не хватало мне писем в последнее время! Я вдохнул нездешний запах и вдруг почувствовал, как я хочу чего-то иного, отличающегося от этой убогой жизни, и как я от нее устал.
Письмо было «оттуда»: небывало плотный белый конверт непривычных габаритов — длинный и узкий. Грязными ногтями я растерзал его. Бумага внутри — еще более невиданная, с муаровыми переливами. Написано бисерно-ювелирным почерком — но мужчиной. Что ж — мужчины тоже люди! Я понесся по строчкам: «С давних пор являясь поклонником Вашего дарования...» Помчался дальше: «...осмеливаюсь предложить на Ваш суд свои опусы». Отлично! И что самое приятное — никаких опусов не было и в помине; я повертел конверт так и сяк — никаких опусов, одна любовь. Я пролетел мимо содрогающейся комнатки Марии и взлетел к себе наверх. Здесь я уже капитально сел за стол и изучил письмо более тщательно. От него пахло роскошью: не только бумага и почерк, но и — стиль! Такие письма пишутся в огромной холостяцкой квартире, в уютном дедовском кресле, среди «безделушек» из камня и бронзы, в бархатном халате. Я вздохнул. Почему нам не досталось всего этого? Я еще раз втянул запах письма... и сунул его в нижний ящик. Хорош. Воображение у меня явно преобладает над прочими достоинствами, но доводить призрачные мечтания до суровой реальности? Стоит ли? Нюхнул — и достаточно. Но вскоре позвонил Пим, уже лет двадцать — все молодой и все многообещающий — художник-абстракционист, достигший главных успехов как виртуоз-прилипала.
— Говорят, тебе писал Мострич?
— Мострич?.. Да-да. А кто тебе сказал?
— Неважно! — сухо отрезал Пим. — И что ты ответил ему?
— Я... пока ничего. А — кто это?
— Если кого-то и следует знать в нашем убогом городишке, то всего лишь — двух-трех... и в первую голову — его!
«В первую голову»! Ага! Разговаривают они одинаково.
— Чегой-то я о нем не слыхал.
— Приятнейший, эрудированнейший человек. И, кстати, один из богатейших. К тому же — у него лучший в городе салон, собираются любопытные люди.
Салон? Оказывается, бывают еще салоны? Почему же я раньше не был в них вхож? Видимо — пришло время. Но что значит — любопытные?
— Ну, хочешь, Мотя сам тебе позвонит?
— Мотя?
— Мотя. Мы так его зовем между своими.
Неужто и я когда-то смогу так же его звать? Я хотел сказать Пиму, что мысленно уже там побывал и мне понравилось, как бы не разочароваться? Но Пим был настойчив — не даром ел хлеб.
— Пгиятно, очень пгиятно. Извините за багдак в холостяцкой беглоге!
Берлоге этой не было конца! Вместо туалета открыл по ошибке другую дверь — и увидел громадную сумеречную комнату: мрачно-дубово-пыльно-портьерную. Мне лукаво улыбалась обнаженная девушка, правда мраморная.
— Извините, — пробормотал я, прикрывая тяжелую дверь.
Роскошные следы блистательных эпох, бордовые старинные рюмки, пронизанные узким закатным лучом, Мотя в стеганом шлафроке, по отворотам обшитом шелком, в ермолке со свисающей засаленной кистью. Боже, какая жизнь!
— Дурацкое имя — Матвей, но у нас в роду уже двенадцать поколений мальчиков называют только так! Первый был воевода.