— А... отличник наш пришел! — со слабой, но презрительной ухмылкой выговорил Хухрец.
Что тут такое Леха успел наговорить, почему меня так уничижительно называли отличником, я не знал.
— Подумаешь, нашли уж отличника! — пробормотал я. — Всего год-то отличником и был!
При этом я не стал, естественно, объяснять, что год этот был как раз десятый, что и позволило мне с ходу поступить в вуз — их, я чувствовал, такие подробности могли только раздражать.
— Ну, хватит языком-то трепать! — сурово произнесла Паня. Она успела уже где-то переодеться в строгий темный костюм. — За дело пора! В театр!
«Мне тоже не худо бы в театр!» — подумал я.
Все поднялись.
В театре нас уже ждали — вся труппа собралась в зале для совещаний. Наше появление было встречено хмурыми взглядами, но пронесся и ветерок аплодисментов — приятный озноб пробежал по коже. Усевшись, мы долго значительно молчали. Шепот в зале утих. Хухрец неторопливо поднялся. Тяжесть, весомость каждого его жеста буквально парализовали аудиторию — чувствовалось, что от движения его руки зависит участь каждого сидящего здесь.
— Я думаю, нет нужды, — заговорил он, — представлять вам нового управляющего культурой нашего города — вы уже имели удовольствие лицезреть его не далее как вчера!
Леха на удивление вальяжно склонил голову.
— Думаю, что в тесном контакте с Алексеем Порфирьевичем вы добьетесь новых успехов в вашей работе.
...Хлопали все те же.
— Разрешите, пользуясь случаем, представить вам нового заведующего литературной частью вашего театра...
Я медленно стал приподниматься.
— Павлину Авскентьевну Тюневу! — возгласил Хухрец.
Паня приподнялась, кинула тяжелый взгляд в зал. Поднялся ропот, потом снова зашелестели аплодисменты.
Я резко вскочил на ноги, потом сел.
— Что ж такое? — зашептал я сидящему рядом Лехе. — Ведь я же был заведующим литературной частью — как же так?
— Так надо, старик! — тихо ответил Леха. — Она мне за это шестьдесят пять тысяч обещала вернуть!
Ну, дела! Я вытер холодный пот. Поднялся главный. В своей речи он попытался объединить какой-то логикой все странные события последних дней, но сделать это было крайне трудно — зал скучал.
— Думаю, к истокам надо вернуться! — нетерпеливо поглядывая на часы, проговорил Леха.
Те же самые, что и всегда, бурно захлопали.
— «Курочку Рябу», что ли, будем ставить? — послышался молодой дерзкий голос.
— Предложение, кстати, не столь глупое, как кажется! — проговорил Леха.
Снова те же самые зааплодировали.
— Кстати, какая-то глубина тут есть! — раздумчиво, но громко проговорил Синякова. — Разбитое яйцо — это ли не повод для разговора о бережливости?
В зале снова захлопали. Вскочил Ясномордцев.
— Я удивлен, — заговорил он, — как человек, числящийся руководителем нашего театра, может мыслить так банально и плоско! «Ряба» — эта старая, но вечно юная сказка дает нам почву для гораздо более значительных и актуальных мыслей (Синякова с ненавистью смотрел на него). Мне кажется, что разбитое яйцо, точнее, яйцо, которое ежесекундно может разбиться, — это не что иное... — Он выдержал паузу. — Как модель современного мира, который в любое мгновение может взорваться!
— Что ж... современная трактовка! — поднял голову задремавший Хухрец. Затрещали аплодисменты. — Надеюсь, хорошенькая курочка в коллективе у вас найдется? — покровительственно обронил он. Подхалимы захохотали.
— Неважно себя чувствую, — прошептал я Лехе и быстро вышел.
Я быстро сгонял на хлебозавод, погрузил две машины, пожевал хлеба, вернулся. Конечно, я понимал, что делать мне там абсолютно уже нечего — просто интересно было посмотреть, чем все это кончится.
«Не сон ли это?!» — мысленно воскликнул я, когда вернулся.
...Леха, осоловевший от бессонной ночи, покачивался за столом, снова в шапке, и все перед выходом из зала бросали в прорезь шапки пятак, как в автобусную кассу — судя по звуку, там было уже немало. Паня строго следила, чтоб ни один не прошел, не бросив мзды. Время от времени обессилевший Леха с богатым звоном ронял голову на стол.