— Тяжела ты, шапка Мономаха! — еле слышно бормотал он.
Тут же к столу кидались Синякова и Ясномордцев, с натугой поднимали корону и возлагали ее на голову встрепенувшегося Лехи. Вдруг взгляд его прояснился. Он увидел покрашенный белой масляной краской сейф, быстро направился к нему, обхватил, встряхнул, как друга после долгой разлуки.
— Да нет там ничего, только печать! — пробормотал Синякова, отводя взгляд.
Леха перевел горящий взгляд на Ясномордцева.
— Шестьдесят тысяч девяносто рублей одиннадцать копеек! — отчеканил тот.
— Молодец, далеко пойдешь! — Леха хлопнул его по спине...
— Ключа нет! — проговорил Синякова. — Директор в отпуске, ключ у него.
— Так... ты здесь больше не работаешь! — проговорил Леха. Повернулся к народу. — Пиротехник есть?
— Так точно! — Поднялся человек с рваным ухом.
— Сейф можешь рвануть?
— А почему ж нет?
— Тащи взрывчатку! — скомандовал Леха.
Я сам не успел заметить, как, распластавшись, встал у сейфа.
— Его нельзя взрывать!
— Почему это?
— Там может быть водка!
Пиротехник и Леха сникли.
Концовка совещания прошла вяло. Все разбились на группки. Рядом со мной оказался Синякова, почему-то стал раскрывать передо мной душу, рассказал, что у Хухреца в городе есть прозвище — Шестирылый Серафим, а что сам себя он давно не уважает — с того самого момента, как дрогнул и заменил свою не очень красивую, но звучную фамилию Редькин на женскую, — с тех пор почувствовали его слабину и делают с ним все, что хотят.
Потом появились Леха и Хухрец.
— Надоел мне этот театр! — заговорил Леха. — Я ведь, наверно, не только им в городе заведую?
— Да, с десяток заведений еще есть! — хохотнул Хухрец.
— Ну, так поехали! Здесь остаешься командовать! — приказал Леха Пане.
Машины у подъезда не оказалось, что возмутило Леху, Хухреца и, как ни странно, почему-то меня. Если эти вот ездят на машине — то почему я должен быть лучом света в темном царстве? Отказываюсь!
Машина, правда, тут же подошла.
— Все халтуришь? — усаживаясь, сказал шоферу Хухрец.
— Стараемся! — усмехнулся тот.
— Куда поедем-то? — икая, проговорил Леха.
— Да, думаю, женский хор проверим.
— Можно, — кивнул Леха.
Мы вошли в ослепительно белый зал. На сцене уже был выстроен хор — женщины в длинных белых платьях. К нам кинулся дирижер в черном фраке и с черными усиками.
— Пожалуйста, гости дорогие! — На всякий случай он ел глазами всех троих. — Что будем слушать?
— Да погоди ты... не части! Приглядеться дай! — оборвал его Леха.
Дирижер умолк. Леха ряд за рядом оглядывал хор.
— К плохим тебя не приведу! — ухмыльнулся Хухрец.
Мой взгляд вдруг притянулся к взгляду высокой рыжей женщины с синими глазами — не стану выдумывать, но, по-моему, мы оба вдруг вздрогнули.
— А чего они словно в саванах у тебя? — повернувшись к дирижеру, проговорил Леха.
— Да, как-то недоглядели! — торопливо проговорил дирижер.
— Ножницы неси! — икнув, проговорил Леха. — Мини будем делать!
— С-скотина! — вдруг явственно донеслось со сцены.
Все застыли. Я не оборачивался, но знал точно, что произнесла это моя. Сладко заныло в животе. «Вот влип!» — мелькнула отчаянная мысль.
Дирижер испуганно взмахнул руками. Хор грянул. Сразу чувствовалось, что это не основное его занятие.
После концерта Хухрец и Леха безошибочно подошли к ней.
— С нами поедешь! — сказал Леха.
— Не могу! — усмехнулась она.
— Почему это?
— Хочу тортик купить, к бабушке пойти! — издевательски проговорила она.
— Эта Красная Шапочка идет с тортиком к бабушке уже третий год! — хохотнул Хухрец.
— Пойдемте! — сказал я ей.
Она глядела на меня неподвижно, потом кивнула. Под изумленными взглядами Лехи и Хухреца мы прошли с ней через зал и вышли. Взбудораженный Леха догнал нас у служебного выхода.
— Ну, хочешь... я жену свою... в дурдом спрячу? — крикнул он ей.
«Странные он предлагает соблазны!» — подумал я. Она без выражения глянула на Леху, и мы вышли. Дом ее поразил меня своим уютом.
— Так ты чего на этой должности подвизаешься? — удивился я. — У тебя муж, видно, богатый?
— Да я бы не сказала! — усмехнулась она. — Сама зарабатываю!
— Чем?
— Бисером вышиваю, в одном кооперативе. Одна вышивка — тысяча рублей.
— Одобряю. А зачем же тогда... в этом хоре шьешься?
— А может, нравится мне это дело! — с вызовом проговорила она.