— Князь! — отвечал злой Кукуреку, — Ваше превосходительство несколько раз разыгрывало со мной весьма нехорошие штучки. Ещё не прошло восьми дней, как ваше сиятельство изволило забавляться, раздувая пером мой хвост и покрыв меня стыдом перед лицом всех наций. Терпение, мой достойный друг! И до насмешников дошла очередь. Весьма полезно дать им предостережение, чтоб заставить их уважать известные особы, которые по рождению, уму и красоте должны быть вне насмешек какого-нибудь дурака.
После этого Кукуреку напыжился, три раза крикнул своим осиплым голосом: кукуреку, кукуреку, кукуреку! — и гордо пошёл своей дорогой.
На сжатом поле лежали только что вырванные жнецами дурные травы, и дымок выходил из кучи куколи и шпажника. Кукуреку подошёл, желая помародёрствовать, и увидел крошечное пламя, которое охватило зелёные стебли, но зажечь их не могло.
— Мой добрый друг! — закричало пламя пришедшему. — Ты пришёл вовремя спасти мою жизнь: без питания я умираю. Я не знаю, где веселится мой двоюродный братец ветер; принеси ко мне несколько сухих соломинок, чтоб мне оживиться. Ты поможешь признательной особе.
„Подожди-ка, — подумал Кукуреку, — я тебе услужу по твоим заслугам. Кто тебя, наглого, послал ко мне!“
И вот цыпленок вскочил на кучу сырой травы и так крепко придатвил её к земле, что пламя перестало шуметь, и дым больше не показывался. После этого господин Кукуреку, по обыкновению, пропел три раза: кукуреку, кукуреку, кукуреку! — и потом взмахнул крылом, точно он совершил подвиг Амадиса.
Вечно прыгая и кудахтая, Кукареку пришёл наконец и в Рим; все дороги приводят туда. Только что он вошёл в город, он прямо побежал к большому собору св. Петра. Он не думал его рассматривать, а немедленно поместился против главных ворот и, несмотря на то, что среди колоннады он казался не больше мухи, Кукуреку приподнялся на своей шпоре, стал петь: кукуреку, кукуреку, кукуреку! — единственно только для того, чтоб раздражить святого и не послушать свою мать.
Он не успел ещё кончить, как швейцар из папской гвардии услыхал пение, схватил наглеца и потащил домой, чтоб сделать из него ужин.
— Вот, — сказал он, показывая Кукуреку своей хозяйке. — Дай-ка мне скорей кипятку, чтобы ощипать этого исповедника.
— Помилуйте, помилуйте, госпожа вода! — закричал Кукуреку. — Добрал, сладкая, красивая вода! Лучшая в мире вещь, не обвари меня!
— А ты жалел меня, когда я тебя упрашивала, неблагодарный! — отвечала вода, кипевшая от гнева.
В один миг она облила его сверху донизу и не оставила ни одной пушинки на его теле.
Тогда швейцар взял несчастного цыплёнка и насадил его на вертел.
— Огонь! Не жги меня! — закричал Кукуреку. — Отец света, брат солнца, родственник бриллианта, побереги несчастного! Останови свою горячность, смягчи своё пламя, не жарь меня!
— А ты жалел меня, когда я тебя умолял, неблагодарный! — отвечал огонь, сверкавший от злости.
И одним взмахом пламени он сделал из Кукуреку кусочек угля.
Когда швейцар заметил, что жаркое его в таком печальном положении, он взял цыплёнка за ногу и выкинул в окно; ветер подхватил его и бросил на навозную кучу.
— Ветер! — шептал Кукуреку, ещё дышавший. — Добрый зефир и покровитель, я раскаялся в моих глупых поступках, позволь мне успокоиться на родной навозной куче.
— Успокоиться? — загудел ветер. — Подожди, я тебе покажу, как я обращаюсь с неблагодарными.
И одним порывом он так высоко подбросил цыплёнка на воздух, что Кукуреку, падая, упал на колокольню. Там его-то и ждали. Собственноручно пригвоздили Кукуреку на самый высокий шпиц в Риме. Кукуреку и теперь показывают путешественникам. Несмотря на то, что он стал высоко, его всякий презирает, потому что он поворачивается все стороны при малейшем ветре. Он сухой, чёрный, без перьев, вымоченный дождём. Его теперь зовут не Кукуреку, а флюгаркой. Таким-то образом ему воздаётся и ещё воздастся за его тщеславие, заносчивость, а главное, за его злость.
IV. Цыганка