Подзаголовок последней по времени написания комической оперы («героическое игрище») и подпись посвящения («Ванька Ямщик») подчеркивают связь «Парисова суда» (1796) с «Ямщиками на подставе», «игрищем невзначай». Действительно, их роднит свободное использование лексики русских говоров, игнорировавшихся авторами других музыкальных пьес XVIII столетия. Кроме того, «Парисов суд» — единственный, пожалуй, пример бурлеска в русской комической опере, ибо мифологические персонажи изображены подчеркнуто пародийно, они значительно русифицированы.
В решительный момент, когда простоватый Парис не знает, кому из богинь отдать предпочтение, Меркурий торопит его следующей репликой:
Это двустишие позволяет говорить о том, что богини в «Парисовом суде» не мифологические персонажи, а аллегорические изображения чувственности (Юнона), сердца (Венера) и разума (Минерва). В силу этого развязка комической оперы получает дополнительный, иносказательный смысл — как бы человек ни стремился следовать рациональным доводам, власть сердца в последнюю минуту все равно одержит верх.
Завершая рассмотрение драматургии Н. А. Львова, нужно отметить, что каждое из его созданий — своеобразный сценический эксперимент: «Сильф» — опыт первой в русской литературе XVIII века светской музыкальной пьесы; «Ямщики на подставе» — хроника отрезка жизни русского свободного крестьянства; Милет и Милета» — пастораль, значительная доля прелести которой заключена в ее аллюзионности; «Парисов суд», пожалуй, единственная в русской литературе аллегорическая бурлескная комическая опера. Театр Н. А. Львова мог существовать в атмосфере доброжелательности, «повышенной информированности» аудитории, ее подготовленности к восприятию нетрадиционных сценических средств. В этом, как кажется, причина как провала «Ямщиков» на профессиональной сцене, так и камерности исполнения других музыкальных пьес Н. А. Львова.
Как и большинство русских писателей XVIII века, Н. А. Львов в своем творчестве часто обращался к произведениям европейских литератур, однако если его ранние переводческие опыты грешат буквализмом, то в 1790-х годах он выступил с оригинальной теорией переложения иноязычного текста. Наиболее полно она была выражена во вступительной статье к опубликованному поэтом в 1794 году переводу стихов древнегреческого лирика Анакреона. Создавая идеализированный образ античного стихотворца, Н. А. Львов касается в своем предисловии важнейших эстетических проблем: место писателя в обществе, отношение к древним и новым, сущность художественного творчества. Именно с Анакреоном связывает Н. А. Львов идеальное соотношение между частной жизнью и произведениями писателя, во многом предваряющее знаменитую пушкинскую формулу «слова поэта суть уже дела его»: «Желательно было бы, чтобы мнения, в книге обнародованы, были всегда действительные правила частной жизни автора ее; библиотеки тогда сделалися бы сокровищем сердец, книги — зеркалом истины, познанием человека вдруг и по собственной расписке, короче бы и надежнее был путь к благоденствию его». Поэтому главное достоинство поэзии Анакреона в «приятной философии, каждого человека состояние услаждающей», в «пленительной истине и простоте мыслей», «волшебном языке, который останется предметом отчаяния для всех подражателей его». Искренность античного поэта, чувствительность, чистота сердца и помыслов, нежность души становятся причиной безыскусности произведений Анакреона, выгодно отличающихся от «пухлого витийства» новой европейской литературы.
Описывая античного поэта, каким он его себе представлял, Н. А. Львов попутно характеризует свои теоретические взгляды на роль переводчика, который должен ориентироваться на восприятие текста в иных исторических условиях, перед иной аудиторией, что делает необходимым некоторую «акклиматизацию» подлинника (сходные мысли выражены в письме В. В. Капнисту от 2 сентября 1795 года). Согласно замыслу Н. А. Львова, стихи и примечания к ним должны составить оригинальное художественное единство, способствовать установлению «почти личного знакомства» между автором, переводчиком и читателем. Поэтому русский поэт вносит в комментарий элементы игры, оценочные суждения о достоинстве той или иной оды, делает автобиографические отступления; он свободно обращается к читателю, с лукавством пишет о своих оппонентах, когда они, как ему кажется, неправы. На первый план, таким образом, выступает спонтанное самовыражение творческой личности, игра воображения, ясный, стремящийся к гармонической полноте восприятия взгляд на мир.