Уходит в даль тяжелый флот недели.
Эскадра хаоса, куда же ты плывешь?
О, дни без смысла, дни без цели!
Я не увижу черной гривы ночи. Рыж восход.
Корабль в гавани вопит от страха.
Зачем же ветер парус рвет,
как грешник, каясь, рвет рубаху?
В чем виноват он? Скажите кто-нибудь,
в чем виноваты мы?
Зачем все тяжелей мой бесконечный путь?
Куда бреду усталый среди тьмы?
На палубе лежит младенец, голодный разевая рот.
Ругаются матросы — лениво, еле-еле.
Бог знает чем нагруженный, плыви тяжелый флот,
плывите дни без смысла и без цели
Перевод Е. Шварц
* * *
Мычит светило. Круглой головой
из хлева Божьего кивает снова.
Вот, Боже милостивый, образ Твой —
мычащая, лобастая корова.
Рогатое стадо в долину идет
и гуляет там — пока не вечер.
Господь пасет свой мелкий скот
— род человечий.
— Проголодался?
— Нет!
— Чего ж здесь ищешь? — Хлеба,
немного воды. Милый брат,
мало мне надо — мне бы
стать козленком среди Божьих козлят.
Перевод Е. Шварц
* * *
Если вселенная пьяна и разнуздана
и песня ее вкривь и вкось — необузданна,
я — эта песня до самого дна.
Если вселенная сбесившийся пес,
я к слюне его бешенной кровно прирос,
я — эта слюна.
Я сам исступление страстно тоскующее
о грядущей метаморфозе —
о другом человеке.
Перевод А. Кобринского
Кипарис похож на ритуальную ветку пальмы.
Солнце похоже на обмотанный ватой цитрон.
Мир похож на шалаш в послепраздничный день.
Ветер сдувает с этого сооружения зелень — он
на его костлявую оболочку наскакивает,
ударяет кулаками ноябрьского косноязычия:
пришло, мол, время идти на слом.
И я — оплакиваю:
священного и светского сложившееся различие.
Перевод А. Кобринского
…А отрок остался служить Господу при Илии священнике. Сыновья же Илии были люди негодные… Илия же был весьма стар…
I Самуил 2:11,12,22
Слышу, меня зовут.
Голос в ночи звучит.
— Кто тут? —
Молчит...
Эли сказал:
«Сынок!
Это — не Божий глас.
Я уже не пророк.
Зренье ушло из глаз».
Снова зовут меня.
Голос в ночи суров.
Как же осмелюсь я
Ответить, что я готов?
Полночь. Эли рыдает. Слышу его стенанья:
«Сыновья мои... сыновья...», —
И вот я уже согнулся под тяжестью мирозданья.
Отныне за всё сущее
Ответственен я.
Я знал, что Господь явится в раскатах грозовой полночи
И в небе заблещут молнии, словно осколки лун.
Я знал, что Эли состарился.
Что сыновья его — сволочи.
А я еще слишком юн.
Но ранена в сердце Вселенная и истекает кровью.
Великий Господь услышал мира предсмертный храп.
И я отвечаю Господу с надеждою и любовью:
— Господи, Господи, ибо
Слышит Тебя Твой раб!
Перевод Б. Камянова
Давно так не было. Давно. Быть может, никогда.
Внезапно пробудилась плоть, и закипела кровь.
И вещи ожили вокруг, как легкие суда,
Что оторвались от земли и не причалят вновь.
И, как слепец прозревший, в мир уставилось окно,
Таинственный привет вдруг в воздухе повис.
И мнится мне, что мой июль уже давным-давно
Своей лобастою главой так не вздымался ввысь.
Внезапно ощутил предмет свою живую суть.
И каждый — самоуглублен и от прозренья пьян.
Так, в тайны собственной души сумевши заглянуть,
Деревья осознали вдруг секрет своих семян.
Как волей хорошо дышать! Как весело уметь
Вдох с выдохом чередовать, переходя на бег:
Рожденье — вдох, и выдох — смерть, и вновь: рожденье — смерть.
А между ними — краткий миг, протяжный, словно век.
И путь любой лежит домой, и мать — в конце пути,
Земля, и семя, и роса, и колкое жнивье.
И чувству Родины в душе родиться и расти —
Она в тебе, она внутри, — иль вовсе нет ее.
Июль в колокол судьбы пробил двенадцать раз:
Гимн зрелости твоей поет расплавленная медь.
Ты каждой клеточкой своей запомнишь этот час,
Который долог, словно жизнь,
Неповторим — как смерть.
Перевод Б. Камянова