Впрочем, реальность может нейтрализовать человеческое как порыв от дочеловеческого к сверхчеловеческому, пресекать его в возможностях становления, и тогда, видимо, и сталкиваются посюстороннее и потустороннее, что и называется несчастным сознанием.
Для того чтобы опосредовать реальность нужен, следовательно, субстанциальный (а не субъективный) прорыв к сверхчеловеческому. Отдельному человеку не спастись. А если требуется не прорыв, а признание сверхчеловеческого, то тем более оно должно быть всечеловеческим делом. Если необходимо освящение человеческой реальности сверхчеловеческой идеей, где, собственно, впервые человек и находит себя как реальное (предметное) существо, то это возможно только в мире человека, а не в обособленном индивиде. Или — если проще — утверждение мира есть признание сверхчеловеческой идеи. Не чего-то такого, что не зависит от человека, что ему недоступно, а того, что он этически добровольно и эстетически восторженно приемлет. И наоборот, сверхчеловеческое открывается не для бестии (животного-зверя), а для общественного человека. Оно соприкасается с собственно человеческим как предметным, проблематическим. И в нем — именно в нем — разрешается человек от груза реальности. Но сверхчеловеческое — это не йдоль-ное, а идеальное, не человеко-божеское, а богочеловеческое (Я. Бердяев).
Чтобы понять человека, нужно определить всю реальность из сверхчеловеческого. Всякое определение реальности возможно только в сверхчеловеческом. Платон был прав, да и Гегель тоже. Хотя они в виде «эйдо-сов» или «идеи» признавали не сверхчеловеческое, а внечеловеческое, утверждая сверхчеловеческое, теряли собственно человеческое. Сверхчеловеческое, конечно, обходится без человеческого, но оно ведь и бессмысленно без человеческого и дочеловеческого. Это ведь грань (предел) общечеловеческого, хотя именно это и сообщает последнему реальность, эманирует его.
Надо достичь горизонта человеческого, чтобы на него пролился свет сверхчеловеческой идеи. Рваться к сверхчеловеческому нужно, чтобы обрести над человеческим миром покой небес. Здесь происходит кардинальный поворот. В человеческом исчерпывается дочеловеческое, но это и есть момент истины — признание сверхчеловеческого. Сама реальность требует от человека все новых жертв, для того чтобы он через нее определился в сверхчеловеческом. Если исчерпывается дочеловеческое Я, то реальность и определяется как человеческое дело и тем самым обнаруживается сверхчеловеческая идея.
3.2. Да, но тут имеется странный момент. Человек присутствует в реальности, развернут в отношениях, существует в сознании. Или даже так: понятие человека — в реальности, сущность — в общественных отношениях, бытие — в сознании. Так что все в мире человека перевернуто? Понятие трансцендентно, сущность исторична, бытие имманентно. И двигаться надо соответственно: от понятия, через сущность, к бытию (вопреки логике Гегеля). Бытие — результат бесконечных опосредовании. Но это логически. По завершению теоретического движения требуется, обратное практическое движение: от бытия, через преобразование сущности, к открытию человека в понятии. Отсюда — «несказанностъ» человека есть не теоретический вопрос, а практическая проблема, т. е. проблема реального становления человека из бытия в сущности к понятию. К несказанности теоретически можно только подбираться, раскрывается же она практически. Несказанность как проблема всегда остается за скобками всякой теории. Следовательно, существует систематическая путаница теоретического подхода к человеку и его практического открытия. Всякая концепция человека редуктивна, она может только сводить к нему всю реальность, общественные отношения, сознание. То есть представляет по необходимости человека как меру всех вещей. Антропоцентризм — это существо всякой концепции человека, как бы концепции ни различались мировоззренчески, гносеологически, методологически. Заслуга «теории» может заключаться только в том, чтобы определить возможное начало практического открытия человека. Гегель, собственно, и идет путем практики: бытие-сущность-понятие. Но не для того, чтобы открыть человека, а чтобы оставить его за скобками познания; то, что человек освобождает от себя мир, для того чтобы открыться в нем, Гегель представляет как процесс обесчеловечивания мира в абсолютной идее. И, разумеется, практика у него фигурирует в спекулятивном смысле — как чисто духовная практика.
Одним словом, от бытия, через сущность, к понятию человека двигаться теоретически нельзя. Это неописуемо. Здесь шаг за шагом наступает свобода человека. Вообще теоретически от человека отправляться невозможно (см. выше). Если же все-таки это осуществляется, то лишь как воспроизведение процесса отчуждения, а в итоге наступает окончательная потеря человека. Теоретически можно только подходить к человеку, вычленяя его бытие из отчужденного положения в мире, выводя человека за скобки существующего порядка вещей, определяя всю его несказанность, в которой и сила бытия. Так что исследование человека может быть лишь критическим и даже деструктивным относительно реальности, общественных отношений и, наконец, сознания. В последнем-то и определяется человеческое начало.